В этот момент гость Москвы выкрикнул что-то не очень разборчивое, но, как видно, для ритуала важное, причем эдак торжествующе, точно спортсмен, наконец-то добравшийся до заветной медали, а следом за тем душа Рибенгрока взвыла настолько печально, что даже Ровнин, понимавший, что ее обладатель при жизни был далеко не самым лучшим из людей, почему-то ее пожалел. Ненадолго, на пару секунд, но все же.

Впрочем, для сантиментов времени не было. Эти вопли означали только одно — сущность мертвого чернокнижника в данный момент пыталась вырваться, дабы не стать частью чернокнижника живого, из чего следовало, что время, отведенное на операцию, уже пошло.

— Васька, бензин! — услышал голос Морозова Олег. — Да живее, живее!

Олег выскочил из своего закутка и увидел, что его коллеги не только успели плеснуть горючки из баллончиков, предназначенных для заправки «зипповских» зажигалок, на картины Ругендаса, между которыми трясся, точно в пляске святого Витта, фон Рингхальс, но и успели даже их запалить.

У Олега тоже при себе такой имелся, только в ход его пустить не сложилось, поскольку ему, как бы это смешно ни звучало, помешало пианино, стоящее рядом с тем местом, где оперативник прятался. Вернее, рояль-стул ему под ноги подвернулся, тот, который еще «вертушкой» называют, зацепился за него Ровнин, да и грянулся о пол, причем так сильно, что аж зубы лязгнули. Хорошо еще, что челюстью в музыкальный инструмент не врезался. Главное, ведь помнил, что стоит тут этот предмет мебели, но все равно об него запнулся!

Хотя, правды ради, в помощи Олега нужды особой и не было, так как обе картины полыхали ясным огнем, причем в самом прямом смысле. Ни желтизны, ни красноты тут не имелось ни на йоту, холсты охватило белоснежное бездымное пламя, такое, какого в обычной жизни, пожалуй, и не увидишь, ну разве что если только какие химические компоненты смешать да подпалить. Но никто из оперативников удивлен не был, потому что они видели подобное не раз. Это же не картины горели, а эманации души мертвеца полыхали, причем не какого-то простого, а чернокнижника.

Осознал это и фон Рингхальс, как, разумеется, и то, что теперь ритуал пойдет по совсем другому сценарию. И без того измученный Рибенгрок, тоже, в свою очередь, сообразил, что дома у него теперь нет, а потому вернуться, увы, некуда, а также то, что он против своего потомка не выстоит, поскольку последний слишком силен. Все это сузило выбор бывшего повелителя горы Шписсхорн всего до трех позиций — либо сдаться нахальному юнцу, что довольно унизительно, либо уйти на ту сторону бытия просто так, или прихватить с собой того, кто нарушил его покой.

Сентиментальностью покойный чернокнижник, судя по тому, что о нем рассказывал Аристарх, никогда не страдал, родственных чувств к потомку он тоже явно не испытывал, зато был не прочь натянуть наглецу нос на задницу, попутно обзаведясь компанией, с которой будет нескучно встать на дорогу, ведущую в неведомое. Короче, Рибенгрок пошел в последнюю убийственную атаку.

Двухголосый вой, раздавшийся в зале галереи, скорее всего, точно разбудил жильцов, что обитали на этаж ниже и на этаж выше, настолько он был жуток и пронзителен. Фон Рингхальс, которого трясло так, что, казалось, к его ногам подвели электричество, попытался что-то выкрикнуть, но тщетно, фраза оборвалась на середине. И в тот же миг его глаза начали наливаться огнем того же цвета, что сейчас испепелял картину, а помещение заполнил злорадный хохот.

Треск, колдуна подбросило на месте так, что он чуть не воткнулся головой в потолок, а после из его глаз ударило пламя, короткое и злое, совпавшее с последним звериным воплем гостя столицы. И — все. Тишина, которую нарушил лишь гулкий звук, что издало упавшее на пол тело фон Рингхальса.

Олег, который так и не поднялся на ноги, лишь головой мотнул, впечатленный увиденным. За минувшие годы он много с чем столкнуться успел, но это, конечно, было что-то новенькое. К тому же его еще посетила одна, может, и несвоевременная, но крайне неприятная мысль: а ведь теперь следует больших проблем ждать. Не конкретно сотрудникам отдела, а полиции Центрального округа в целом. Это для него, Морозова, Баженова фон Рингхальс был чернокнижник, а для остальных-то иностранный турист, смерть которого просто так в архив не спишешь. Тут следствие проводить будет не для галочки. Мало того, к нему довольно быстро и «фэбсы» подключатся, и Следственный комитет. Так что если они трое где-то засветились, то крови из них попьют немало. И добро, если только этим все закончится.

Вывод — надо с телом верно распорядиться до того, как сюда приедут коллеги. Правда, минус в том, что не всякий Речной или Лесной хозяин позволит у себя захоронить останки колдуна-чужина, но это уже дело техники и переговоров.

— Ну, вот как-то так, — произнес Морозов, глядя на труп чернокнижника. — Я же говорил, главное — не упустить момент.

— Ага, — сказал Васян, убирая зажигалку в карман. — Лихо мы его уработали, а?

— Лихо, — раздался незнакомый голос. — Согласен. И насчет момента — тоже. В этой жизни главное его не упустить.

В кино выстрел из пистолета с глушителем более всего похож на эдакий хлопок, но на самом деле он остается тем же самым выстрелом, только чуть потише, вот и все. Таких выстрелов сейчас прозвучало целых четыре, один за другим, причем сделаны они были сразу из двух пистолетов, а в руках их держали люди, стоящие в дверном проеме. Люди в черных куртках и «балаклавах», которые надежно скрыли их лица.

Морозов и Антонов упали на пол одновременно — первый на спину, второй лицом вниз.

Испытал ли Ровнин, все еще лежащий на полу, шок от увиденного? Нет. Смерть всегда была где-то рядом с каждым из сотрудников отдела, она стояла за спиной или сбоку, шла по следу или чуть впереди, и это стало частью их бытия. Как и то, что раньше или позже она заберет каждого обитателя дома на Сухаревке, причем задолго до того, как старость заявит на него свои права. Почему? Потому что закон «никто и никогда», возникший задолго до рождения Олега, работает как часы. Такова судьба. Если угодно — таков путь.

Испытал ли Ровнин злость? Это да, разумеется. Но это была правильная злость, не та, которая заставляет человека орать благим матом и совершать массу глупостей, а другая, при которой сначала принимаешь решение, а уж потом действуешь. Ну, разумеется, если у тебя есть на это время.

У Олега его не было, но и особых сомнений на тот счет, что ему конкретно сейчас нужно делать, тоже не имелось. Вон там лежат тела его друзей, рядом с ними стоят те, кто их убил, и, похоже, они не знают, что он, Ровнин, здесь. Значит, следует использовать это преимущество.

Тот из убийц, что был пониже ростом, сделал пару шагов вперед и вытянул руку с пистолетом, собираясь сделать традиционные в таких случаях «контрольные» выстрелы, но маленько опоздал, поскольку Олег открыл огонь первым, благо табельный макаров уже был снят с предохранителя, и щелчок его не выдал.

Одно плохо — позиция для стрельбы была так себе, потому первая пуля ударила убийцу в живот, а не в грудь.

— Тут еще один! — судя по голосу, который дрогнул от боли, человек в черном оказался женщиной. — Убей его! А!

Последнее «а» прозвучало не просто так, поскольку Олег умудрился попасть в догадливую даму во второй раз, правда, опять же, не очень удачно, поскольку в дело вмешался ее спутник. Он дернул осевшую после первого ранения на пол коллегу как раз в тот момент, когда Ровнин нажал на спусковой крючок, потому пуля вместо головы попала ей в ногу.

Мало того, этот стрелок оказался весьма шустрым малым, поскольку, вытаскивая раненую напарницу с линии огня, он пару раз успел выстрелить из пистолета, причем даже вот так, в движении, в темноте, по сути, работая на слух, чуть не всадил Олегу пулю между глаз.

Оперативник катнулся по полу, вернувшись на ту позицию, что занимал ранее, и уже с нее трижды пальнул в сторону дверного проема, где смутно виднелись две тени. Судя по тому, что новых восклицаний не последовало, ни в кого не попал, зато мигом прилетел свинцовый ответ, колупнув стену и обдав Ровнина каменной крошкой.