— Уважаю позицию, — кивнул Ровнин. — Больше скажу — где-то ее разделяю. Но у меня к тебе другой разговор, не связанный с тем, что кто-то где-то что-то не то сделал. Мой интерес лежит в твоей профессиональной плоскости.

— Чего найти надо? — уточнил карлик. — Извини, но за еду не работаю. Хочешь меня нанять — плати как все. Ну, единственное, из уважения могу тебе скидку сделать в пятнадцать процентов. Нет, пятнадцать много. В десять!

— Ну и жаден же ты! — в результате все же не выдержал Олег. — Видал я скобарей, но таких…

— Это ого-го сколько! — возмутился Север, причем в этот момент волосы на его ушах встали дыбом. — Чтобы ты знал, я вообще никогда и никому скидок не делаю. Ты первый!

— Приятно хоть у кого-то стать первым, — усмехнулся Ровнин. — И если расклад таков, то спасибо, оценил. Но снова мимо. Мне не нужно ничего искать. Мне надо узнать кое-что о предмете, который ты добыл для другого своего клиента.

— Тоже нет, — насупился коротышка, которому очень сильно не понравилась как первая часть предыдущей реплики собеседника, так и вторая. — У меня есть принципы. И еще профессиональная этика.

Олег еле удержался от того, чтобы не засмеяться. Просто очень уж услышанное не совпадало с той картиной, что он созерцал: лишними для фразы «профессиональная этика» являлись драные портки, жеваная майка и трехдневная щетина. Это все равно что настоящий коньяк «Курвуазье» распивать по зиме на черном ходу подъезда, закусывая его солеными огурцами. То есть в принципе можно и так, почему нет, но это оскорбляет и элитное спиртное, и огурцы, и даже, возможно, мироощущение распивающих.

— Понимаю, — добавил уважения в голос оперативник. — Тоже в ряде вопросов могу пойти на принцип, даже в убыток себе, ибо нет ничего хуже, чем потерять самоуважение. Но тут вот какая штука — я назову тебе имя заказчика и даже предмет, который ты для него искал. Мне надо лишь знать, нашел ли ты его, и если да, то где, как, когда. Ну, может, пару кое-каких дополнительных моментов прояснить. Да и то не факт.

— Н-да, — поскреб ухо Север. — Не знаю, не знаю…

— А что тут знать? — удивился Ровнин. — Принципы не нарушены, а ты, с какой точки ни посмотри, в выигрыше.

— Каком же?

— Прямом. И в первую очередь в том, что долг передо мной закроешь. Я же знаю, что ты из тех натур, кому жить взаймы хуже, чем вообще не жить. Сам такой.

— Так я вроде у тебя никогда ничего не просил.

— Вроде бы да, но вот только по факту все равно тебя цепляет та история с Птицыным, верно? Ну, если честно? Заметим — я сам тебя среди тех, кто мне чем-то обязан, не держу. Правда, правда. Просто очень уж ты независим и самолюбив, Север, потому мне даже делать ничего не надо, ты сам на себя этот долг повесил. И я сейчас даю тебе шанс от него избавиться, причем вчистую. Не придется тебе себя ломать.

— Все выглядит так красиво, что как-то сразу, начальник, не верится, — осклабился карлик, развалившись на стуле. — Да и слухи про тебя разные ходят, знаешь ли.

— Даже интересно, какой из них ты сейчас в виду имеешь, — заинтересовался Олег, причем непритворно. — А ну-ка?

В том, что обитатели Ночи про сотрудников отдела время от времени сочиняли разные байки, ничего удивительного не было. Более того, подобное скорее являлось старой доброй традицией, ибо первые небылицы начали ползать по городу почти сразу после того, как Яков Вилимович Брюс за свой счет построил на Сухаревке здание, где обосновались первый начальник особого приказа, а именно отличившийся в Азовских походах и в них же раненый так, что о военной службе далее думать даже не следовало, капитан Алексей Иванович Ерохин, два «преображенца», чем-то не потрафивших Меншикову и его трудами чуть не вылетевших из гвардии, один «семеновец», которого из-за высокоумности и нелюбви к спиртному все офицеры полка стороной обходили, мастер заплечных дел, приданный особому приказу князем-кесарем Ромодановским на предмет задушевных бесед с особо упорными татями, да дьякон Никанор, которого на сию секретную службу незадолго до смерти благословил сам патриарх Адриан. Эта компания, которая и дружной стала не сильно сразу и, понятное дело, совсем не моментально поняла, каким именно манером им следует нести новую службу, со временем окрепла, вот тогда-то и пополз по первопрестольной самый первый слух, звучавший как: «А Ерохин-то царю сродственником по линии Лопухиных приходится, потому его и поставили за нами надзирать». Ну а сколько всего про, например, Францева рассказывали, даже можно не упоминать. Причем после смерти Аркадия Николаевича историй стало еще больше.

Так что подобные байки работников отдела не вызывали у них совершено никакого неудовольствия, напротив, их наличие свидетельствовало о том, что все сотрудник делает правильно, так, как должно. Они были чем-то сродни полученной медали, которой нужно гордиться. Что же до Олега, то первая байка, которую он о себе услышал, ему крайне польстила, поскольку из нее следовало, что он, Ровнин, является внебрачным сыном Францева, потому и хваткий такой.

— Говорят, что Ровнин стелет очень ровно, но при этом есть шанс вовсе сон потерять.

— Все верно, — помедлив немного, подтвердил Олег. — Но хоть кто-то из тех, с кем ты общался, упоминал о том, что я нарушаю данное слово или не плачу по своим счетам?

— Не льсти себе, начальник, — ухмыльнулся Север. — Вот мне делать больше нечего, как только о тебе с кем-то лясы точить!

— И тем не менее?

— Нет, — признал коротышка, — о таком никто не упоминал.

— Потому что я на самом деле что говорю, то и делаю, — Ровнин погладил себя по голове. — Вот такой я правильный и хороший.

— Сам себя не похвалишь — никто не похвалит, — скривил рот карлик.

— Увы и ах, — снова не стал с ним спорить оперативник. — Ладно, тратим время. Если тебя устраивает то, что я предложил, — общаемся. Если нет, то разбегаемся каждый по своим делам. Да, и сразу скажу — никакого долга за тобой я по-прежнему не числю, можешь спать спокойно.

— Сказал бы я тебе, что о тебе сейчас думаю, да нельзя, — проворчал Север, — вроде как неправильно выйдет. Ты меня накормил, говорил уважительно, вон лишнего на меня не навесил. А ведь хочется! Очень уж ты, мент, хитровыдуманный. Не люблю таких.

— Знаешь, Север, иногда огурец — это просто огурец. И не более того.

— Ты о чем? Какой огурец?

— Среднеплодный, — вздохнул Олег. — Сорт «ранний фрейдовский». Короче — общаемся или нет? Мне на самом деле уже идти надо.

— Ладно, спрашивай, — без особой охоты разрешил Север. — Кто, что?

— Ты не так давно искал картины Георга Филиппа Ругендаса. Было?

— Было.

— Нашел?

— Нашел. Но только одну из двух, что мне заказали. Со второй не сложилось.

— И какую нашел? «Всадник на закате»?

— Не, — мотнул головой карлик, — «Гибель всадника». Ее два те старых хрена продавали, что в Столешниковом сидят. Поначалу ерепенились, мол, у нас ее нет, но меня не проведешь, я точно знал, что она у них, меня мое чутье никогда не подводит. Сказал заказчику, тот с ними сам пообщался и в результате ее приобрел. Думаю, за немалые деньги.

— Вот как? — дослушав его, произнес Олег. — Понятно.

На самом деле понятного ничего не было, наоборот, услышанное ситуацию дополнительно запутало. Оперативник был уверен, что Север разыскивал «Всадника на закате», что он его нашел и отдал Шлюндту. В этом случае выстроенная им теория обретала стройность и оставалось только понять, для чего эти картины понадобились гостю столицы и антиквару с Волхонки. Впрочем, и на этот счет у Ровнина уже имелись кое-какие догадки.

И тут — нате вам. Оказывается, Шлюндта в Столешников этот любитель пива и снарядил.

— А «Всадник на закате»? — немного равнодушно уточнил Олег. — С ним что?

— Пока ничего, — насупился Север. — Он точно в Москве, меня не обманешь. Но детально не скажу.

— Ой ли?

— Где-то в центре эта картина обретается, в районе Тверской, я там ее учуял, — выдавил из себя карлик, — но на зов не отозвалась. Молчит. Но это понятно, она же не бесхозная, за нее кто-то заплатил и владеет по праву. Такие вещи не разговоришь.