Но зато с других клиентов, тех, кто приходил с серьгами, вышедшими из мастерских тех же Хайдов, часами Буре или полотнами кисти Ван Дейка мастера с Хлебного брали немалые деньги. Но зато и работа их была такова, что ювелиры, часовщики и художники, некогда создавшие свои шедевры, в жизни не догадались бы, что их кто-то чинил, правил и реставрировал.

— Я тебе говорил, Оленька, что надо закрываться и уходить, — произнес пожилой еврей с седой кудрявой головой, когда увидел Ровнина, вошедшего в мастерскую. — А теперь все. Теперь этот молодой человек, как обычно, начнет нам в очередной раз морочить голову разными всякостями. Добрый вечер, Олег Георгиевич. Сказал бы, что рад вас видеть, но мама учила меня не врать, потому что это грех. Я ей верил тогда и верю сейчас, так зачем мне на старости лет проблемы, которые…

— Ой, Фима, прекрати свой бубнеж! — рассмеялась немолодая, немного грузная и румяная женщина с короткой стрижкой. — Я к нему привыкла и уже не слышу, вроде как сверчка в доме, а наш гость такого иммунитета не имеет. Привет, Олег.

— Мое почтение, уважаемые мастера, — улыбнулся Ровнин, и не ждавший другого приема. Просто в последний раз он принес сюда на экспертизу картину Нила Гоголинского, подозревая, что на ней лежит проклятие, правда, ошибся, такового на ней не оказалось. Но зато позже выяснилось, что она уже лет десять как числится в розыске как похищенная из частной коллекции, после чего Бергу и Кузнецовой пришлось несколько раз давать показания в милиции. — Как здоровье, Ефим Михайлович? Как колени?

— На удивление лучше, — пробубнил еврей, не отрывая взгляда от медальона, который он держал в руке. — Я думал, что та вонючая мазь, что вы мне принесли, сделает так, что у меня вовсе ноги ходить не станут, но нет. Танцевать не могу, но на работу теперь хожу пешком.

— Ты танцевать никогда и не умел! — снова искристо рассмеялась его коллега. — Мне Фая рассказывала, как ты ей все ноги оттоптал на ваших первых танцах. Так, что она даже на вашей свадьбе с тобой танцевать не стала.

— Все правильно, первых и последних, — добавил мастер, вставляя в глаз монокуляр. — Нет ничего глупее пустого дрыгоножества. Все, не беспокойте меня. Это финифть хоть и не работы самого Мусикийского, но к ней явно приложил руку кто-то из его учеников, потому к сему медальону надо относиться с очень большим уважением.

— Пошли на кухню, — предложила оперативнику Ольга Алексеевна. — Пусть он тут один сидит и не знает, с чем ты к нам пожаловал.

— Не очень-то и хотелось, — пробубнил Ефим Захарович. — Мне старых неприятностей хватило, новых не надо.

Олег, заметим, тоже совершенно не расстроился, узнав, что Берг с ним не желает общаться, просто в силу того, что ему была нужнее беседа с его коллегой. В этом дуэте именно она отвечала за реставрацию картин и потому являлась отличным экспертом в области живописи.

— Итак, — налив чаю Олегу, женщина уселась за стол и подперла подбородок пухлой рукой, — рассказывай.

— Георг Филипп Ругендас, — произнес Ровнин.

— Немецкий мастер семнадцатого века, — в тон ему ответила Ольга Алексеевна. — Из семьи потомственных художников, «баталист». Не гений, но и не ремесленник, дело свое знал хорошо. В Эрмитаже шесть его картин висит, еще пять, насколько мне известно, разбросаны по частным коллекциям. Что еще? Сыновья у него были очень толковые, много новаций в техники офорта, акватинты и меццо-тинто привнесли.

— Это все?

— Олег, ты говоришь слишком мало для того, чтобы я поняла, что ты хочешь от меня узнать.

— Может, есть нечто такое, что может заинтересовать мое ведомство?

— А, вот ты о чем, — кивнула женщина. — Ясно.

Что она, что ее напарник знали о том, кем на самом деле является их гость. И не только это, они были осведомлены о том, что некоторые обитатели Москвы слово «ночь» пишут с большой буквы. Но оно и не странно. Эти двое работали с вещами, которые прошли сквозь время, а за старым золотом очень часто стоит старая кровь. Она пролилась не вчера, все так, но кровь есть кровь, и по ее следу даже века спустя могут прийти те, кто захочет отомстить за чью-то смерть или забрать то, что по праву считает своим.

Да, эти мастера были вроде того пианиста на Диком Западе, в которого нельзя стрелять, потому что он играет как умеет, но это останавливало не всех и не всегда. Да и люди, живущие здесь и сейчас, тоже нет-нет да и создавали проблемы обитателям Хлебного переулка, вроде как та парочка с картиной Маковского, которая решила убрать и тех, кто отреставрировал полотно, поврежденное ими во время бойни в квартире, когда они убивали несговорчивую родню. И не подоспей Олег вовремя, кто знает, чем бы все кончилось?

Впрочем, эти двое, зная многое о многом, в отличие от антикваров из Столешникова все же предпочитали ходить по самому краю неведомого, не залезая глубоко в дебри ночной Москвы. Им было важнее делать то дело, которое нравится, чем пытаться как можно больше заработать и узнать то, что им не нужно.

— Пару недель назад к нам заглядывал Север, — помолчав, произнесла Кузнецова. — Ты же его знаешь?

— Конечно, — кивнул Олег, — известный персонаж.

Как на самом деле звали коренастого мужичка ростом в полтора метра, с носом-картошкой, пудовыми кулаками и глазами-бусинками, не знал никто. Как, собственно, и о том, кто он такой есть вообще. Единственные три вещи, которые о нем были доподлинно известны, — это то, что прибыл в Москву он откуда-то из Восточной Сибири, что никому никогда не прощает своих обид, и то, что у него есть талант находить старинные вещи из числа тех, которые принято называть «артефактами». Он не являлся Хранителем кладов, вроде погибшего в прошлом веке Митрохина, спрятанные в земле или иных местах сокровища ему не повиновались, и он их не слышал, но отыскать некий предмет, если тот находился, скажем так, в свободном обороте, мог. И, разумеется, не за так, а за хорошие деньги, до которых был очень жаден.

Кстати, некто Леха Птицын, обладавший тем же даром и до явления Севера народу являвшийся единственным на весь город и область специалистом подобного профиля, отталкиваясь от внешности и алчности конкурента, утверждал, что в том течет кровь подземных карликов вроде гномов, которые обитают под Баргузинским хребтом, как раз в Восточной Сибири и расположенном. Мол, спуталась его мамаша с одним из них, причем, возможно, не просто так, а за денежку. Правда это была или нет, никто не знал, но все заинтересованные лица были в курсе, что, во-первых, доходы Птицына после появления конкурента здорово упали, а во-вторых, о том, что в одну недобрую для Лехи ночь он у своего подъезда встретил Севера, после чего две недели провел в травматологии Первой Градской больницы. По природной сути своей Птицын вообще-то был не человек, а перевертыш, но даже у них нос, челюсть и ребра срастаются не сразу.

Впрочем, больше ничем криминальным Север не отметился, по крайней мере так, чтобы у отдела появились к нему вопросы, требующие ответа, потому и в поле его зрения он особо не попадал. Хотя, конечно, тот же Ровнин все же держал его на карандаше, предполагая, что рано или поздно этот карлик с пучками рыжих волос, торчащими из ушей, ему все же для чего-то понадобится. Кстати, именно потому он тогда использовал кое-какие свои связи и спустил дело об избиении Птицына на тормозах, при этом сделав так, чтобы Север про это непременно узнал. Нарушить он при этом ничего не нарушил, это были внутренние разборки тех, кто живет под Луной, да и, правды ради, не прав был Леха. Вот какое ему дело, с кем именно согрешила мама конкурента? Это дело семейное, в него посторонним нос совать не следует, так что Север был полностью в своем праве.

— Так вот мне рассказывали, что он тоже интересуется картинами Ругендаса, — продолжила Ольга Алексеевна. — Вернее, двумя из них.

— Двумя? — насторожился Олег. — Одну я вам, пожалуй, прямо сейчас назову. Это «Гибель всадника». Так же? А вторая какая?

— «Всадник на закате», — ответила ему женщина. — Это единственные парные полотна, нарисованные данным мастером. В принципе, в те времена подобное не являлось редкостью, много кто и из немцев, и из голландцев, и из фламандцев рисовал парные картины. Вельможи любили вешать их друг напротив друга в своих домах, находя в подобном какой-то особенный шик. Но непосредственно Ругендас ни до, ни после этого не делал. Да и эти он не очень жаловал, потому продал их за бесценок какому-то купцу из числа тех, что ездили по провинциальным городкам и скупали живопись для перепродажи в других странах. Шведы, датчане, да и наши предки охотно приобретали рисунки европейских художников, особенно если те шли по сходной цене.