Но противник пока не торопился продолжать атаку, даже носа не высовывали, и только возле давно стёртой в пыль деревни сражение набирало силу сумасшедшим грохотом. Германцы прорывались к мосту.

Раскопав лунку, Грач уплотнил перед собой бугорок земли и утрамбовался за ним с биноклем и винтовкой. Вещи лежали рядом, грея бок, Маузер в тяжёлой деревянной кобуре висел через плечо. Щека под повязкой распухла и мешала сосредоточиться. Прикоснуться к ней было больно, начался жар. Пришлось просить устроившегося рядом в воронке Воробьёва, чтобы тот промыл рану и поменял бинт.

Знакомый вой разрубил воздух над головой, и над далёкими окопами расцвели чёрные бутоны, поднявшись и расплескались на головы спрятавшихся германцев.

— Наша артиллерия их лупят. Давай, родимые! — воодушевлённо воскликнули неподалёку.

— Ага, будут знать! Накормите их как следует!

Но гаубичные «чемоданы» летели недолго. За ними последовал длительный, вялый обстрел шрапнелью. Она плевалась часа два, пока русские солдаты грелись под тёплыми лучами, расширяя и углубляя крошечные лунки. А через реку уже шлёпало подкрепление. Развёрнутые в цепь роты, пробравшись по заболоченному берегу, обосновывались в высокой траве слева и справа.

— Новые прибывают, — Воробьёв отличался хорошей наблюдательностью. — Глядишь, опять в атаку пойдём?

— Наверняка, — сказал Грач.

— Эх, чую, папаше придётся мне гробик сколачивать.

— Посмотрим. Может, и нет. Пока живы.

Воробьёв помолчал, а потом проговорил с опаской:

— А вы, господин отделенный… Вы не боитесь умирать?

«Умер уже один раз», — подумал Грач, а вслух произнёс:

— Всем страшно.

— Я — тоже. Представляю всё, как лежу в деревянном ящике, и становится пакостно на душе. Не люблю деревянные ящики. А в земле холодно. Так же, как в окопе, только ещё и темно.

— Всё равно однажды там окажешься.

— Знаю, знаю… Гробик каждому приготовят. Батюшка мой не покладая рук трудится. А всё равно страшно. Вот странно, скажите, господин отделенный, как так? Смерть — неизбежна и естественна, а почему мы её боимся? Почему так устроено?

— Жизнь — вообще странная штука.

— Это точно, правильно говорите, — Воробьёв выдержал паузу, а потом заговорил снова, понизив голос. — А вы не боитесь… того, что будет после?

— После чего? — Грач посмотрел на соседа.

— Ну… когда душа того, — Воробьёв кивнул на безоблачную высь.

На губах Грача мелькнула усмешка. Ему, однажды пережившему смерть, было не столько страшно, сколько интересно, куда его забросит в следующей жизни. Ну или на это раз он просто исчезнет — такое тоже допускал. Тогда тем более бояться нечего, ведь вместе с сознанием погаснут все мечты и чаяния, все сожаления и разочарования, все обиды и горести. Смерть имеет значения лишь для живых. Тому, кого нет — всё равно.

— Нет, не боюсь, — сказал Грач.

— А я вот… даже не знаю. Вдруг меня черти в огне будут жечь?

— С чего ты взял?

— Вряд ли такому, как я, боженька райские кущи уготовил.

— На том свете до нас не будет никому дела. Так что стреляй со спокойной душой.

— Поп наш говорил, что мы все в рай попадём, потому что за правое дело воюем, якобы ради нашей веры и ради государя. А я вот сомневаюсь, понимаете? Что серой скотине в раю делать? Да и как в рай идти, прямо вот в этом? В шинелях и грязных сапогах? Или, может, там выдадут что почище?

— Слушай, Воробьёв, я понятия не имею, — ответил отрывисто Грач, которому надоела бесполезная болтовня. — Если поп говорит, у него и узнавай. Он ведь херни не скажет, да?

— Как по мне, все они брешут. Болтают одно, другое, третье, а чего болтают, сами не знают, — с сожалением проговорил Воробьёв. — Никто ведь там не был, так? И поп наш тоже не был.

— Тогда забей.

— Э… чего?

— Просто не думай об этом. Нам работать надо, а с остальным без нас… — Грач не успел закончить фразу, как вдруг с ярким воем пронеслись в синеве и врезались в землю подряд три снаряда.

Они рванули совсем близко, осыпав солдат комьями почвы. Грач скукожился в своей лунке, поджал ноги.

— Это наши бьют? — закричали солдаты. — Совсем озверели? Куда садят?

— Да германы это, собаки вшивые!

Снаряды продолжали хлопать в нейтральной полосе, и невозможно было понять, кто стреляет: то ли германец пытается достать, то ли свои мажут. Снова затряслась земля, и в душе пробрался непроизвольный страх, от которого не спасала индивидуальная ямка.

После очередного удара срезало обломанное деревце, а другой снаряд плюхнулся в реку позади. Обстрел внезапно смолк. Теперь взрывы гремели у деревни. Грач приподнялся, осмотрелся. Люди опасливо высовывались из мелких канавок, оглядывались по сторонам ошалелые, не верящие, что всё закончилось. В этот раз рота как будто потерь не понесла. Большинство снарядов упало между позициями.

Короткий осенний день заканчивался, уходили тёплые лучи, тускнела синь над головами. Неумолимо надвигался вечер, растягивая тени. Голодные солдаты сидели в поле, слушали звуки боя и ждали приказов. Как обычно, всех интересовал вопрос, пошлют ли их в бой до ночи, или атаку отложат до утра.

— Во дела, — рассуждал Ванин. — Весь день то туда, то сюда, и каждый раз поле усеиваем трупами. Сколько народу здесь уже померло? А второй раз пойдём, сколько ещё ляжет?

— Так окопы взять надо? Надо! — напомнил Горелов. — Или до Рождества собрался тут торчать?

— Да надо, надо… — неохотно согласился Ванин, почесав щёку под бинтом.

Очередная ночёвка в холодном, неуютном поле ждала обе воюющие стороны.

Грач продолжал заниматься тем, чем привык — наблюдением. Отметил для себя, где находится пулемёт, который немцы подтащили во второй половине дня, и передал сведения поручику, сообщив, что предпочтительнее будет наступать в слепой зоне, поскольку у МГ-08 на салазках имеет маленький угол обстрела.

Павлюков сидел под деревом ближе к берегу, отдыхал вместе с Фавицким. Теплился костёр, стоял котелок на углях, в кружках плескался крепкий чай. Сохли сапоги и портянки. Солдатам же разводить огонь запретили, хотя после вынужденного купания в осенней воде, тепло не помешало бы никому.

Поручик внимательно выслушал Грача и сказал:

— Хвалю за наблюдательность, но наступать будем там, где прикажут.

— Ничто не мешает сделать манёвр.

— Я принял к сведению. Ступай к отделению, Родионов.

«Как всегда. Что ещё могут сказать», — подосадовал в мыслях Грач и вернулся в свою лунку.

Рывшие окоп солдаты тем временем столкнулись с проблемой. На полуметровой глубине уже стояла вода. Позиция оказалась непригодной для обороны.

Не прошло и получаса, как опять резанул по ушам сигнальный свисток, и полетели команды. Самоотверженно зашагал вперёд поручик, за ним — Фавицкий, а следом — все остальные. Пулемёт остался на позиции, поддерживая наступающих своей воодушевляющей чечёткой, бил в промежуток между группами солдат, идущих слева и справа от него. Человеческая масса опять двинулась навстречу германским винтовкам и злым свинцовым мухам.

Грач перебежал к увязшему в борозде телу с разорванной грудной клеткой и синюшным, искажённым лицом. Обернулся. За ним следовали пятеро. Кого-то нехватало. Быстро пересчитал людей и понял, что не видит физиономии Телятина.

— Телятин где? — спросил он.

— Да кажись… остался, — проговорил Воробёв. — Не видел, чтобы он из окопа вышел.

«Вот же дерьмо, — выругался про себя Грач. — Только дезертиров мне не хватало».

Двигались перебежками от воронки до воронки, от бугорка до бугорка. Визжали пули, заливался железной песней вражеский пулемёт, где-то справа врубалась в наступающие ряды артиллерия. Сердце всё так же колотило в висках, отдавалось колючей болью внутри головы, но в душе зрело безразличие разверзшейся пустотой.

Грач не стал возвращаться и тащить в атаку Телятина, залипшего в своей ямке. Нельзя было застопорить наступление из-за одного недотёпы. К тому же не хотелось никого силой гнать в мясорубку. Не то чтобы Грач кого-то жалел, он просто считал, что люди, которых оторвали от сохи и против воли приволокли в окопы, в бою мало на что годятся, кроме как завалить неприятеля собственными трупами. С обеих сторон в основном лишь такие и воевали, потому и засеивались поля сотнями человеческих тел. Одним больше, одним меньше — что это изменит?