Чаще всего Грач игнорировал всякие бредовые мысли, но сейчас, после смены тела не раз посещали всякие безумные, фантастические идеи, ведь само его существование отныне являлось чем-то паронормальным.

Подпоручик Фавицкий по-хозяйски прохаживался вдоль окопа. Он шагал в полный рост, демонстрируя презрение вражеским пулям и, заложив руки за спину, раздавал команды:

— Копаем ровнее! Туда копай, туда! Землю утрамбовываем перед собой! Не лениться!

В его словах смысла было столько же, сколько в шуме ветра, но Фавицкий из кожи вон лез, чтобы показать своё старшинство над нижними чинами. Едва окончивший юнкерское училище, он с самого начала был одержим идеей выглядеть настоящим офицером, только вот выражалось это пока лишь в пустых придирках и бестолковых командах.

Фавицкому постоянно казалось, что кто-то из бойцов недостаточно усердно тянется по стойке смирно или не слишком чётко отбивает шаг на строевых учениях. Один раз после марш-броска он придрался к солдатам из-за сапог, дескать, пыльные слишком, а другой раз, когда рядовые рубили дрова, возмутился, почему они это делают без ремней и с закатанными рукавами. Грачу он тоже однажды сделал замечание: его благородию не понравилось, что фуражка неправильно сидит на голове.

Подпоручик был стройным, худощавым, а его лицо с большими глазами и широкими веками, таило столько надменности, что на десять генералов хватило бы. Этот парень плохо разбирался в армейском быту, но считал, что нижних чинов всегда и во всём необходимо поправлять и понукать.

При этом он никогда ни на кого не орал, говорил спокойно, почти безразлично. Иногда казалось, что свои нелепые придирки он придумывает на ходу ради развлечения. Одно было хорошо: роту он посещал редко, предпочитая проводить время в офицерском собрании, как и его старшие коллеги. К тому же все свои претензии он обычно быстро забывал.

Почему-то Грач считал, что такое поведение характерно в основном для престарелых капитанов, у которых в головах — лишь пыль да паутина, и унтеров, старательно выслуживающихся ради повышения. Не ожидал он, что подобной глупостью окажется одержим совсем молодой человек. «Ну и говно же из тебя получится, если до высоких чинов дослужишься», — иногда думал Грач про подпоручика. Шансы на повышение у Фавицкого действительно были неплохими, ведь он, по слухам, имел дворянское происхождение. Только вот пули и осколки на родословную не смотрели, косили всех подряд.

Грач наблюдал в бинокль, как противник ставит пулемёт в только что разрытую ячейку, и думал о том, что не мешало бы продырявить кому-нибудь башку, чтобы другой раз боялись лишний раз высунуться.

Он отложил бинокль и установил прицельную планку на тысячу двести шагов. Сомневался, что попадёт, но чем чёрт не шутит.

— Почему не копаешь? — раздался за спиной голос Фавицкого.

Грач обернулся: молодой офицер встал на краю траншеи, заложив руки за спину.

— Ваше благородие, веду наблюдение.

— Тебе было приказано?

— Никак нет.

— Тогда копай.

Грач хотел сообщить поручику, что унтер-офицеру вроде как и не полагается рыть окопы, но рассудил, что нет смысла спорить, и сказал другое:

— Ваше благородие, советовал бы вам не ходить в полный рост. Вражеская пуля прилетит и поминай как звали.

— А ты… — подпоручик не сразу нашёл что ответить на столь здравое, но предельно дерзкое замечание, — а ты считаешь, что можешь офицеру указывать?

— Это не указ. Просто совет… опытного солдата.

— Занимайся своим делом, — надменно бросил Фавицкий и с чувством явного неудовольствия зашагал дальше.

Грач прильнул к прикладу винтовки, целясь по далёкому окопу. Цели не видел: мушка закрывала человеческую фигуру и на гораздо меньших дистанциях, а тут — целый километр! Пальнул фактически наугад.

— Кто стрелял⁈ — выкрикнул Фавицикий, не успевший далеко отойти.

— Я, ваше благородие, — ответил Грач.

— Кто тебе приказал?

— Никто, ваше благородие. Но зачем давать возможность противнику спокойно окапываться? Пусть понервничает.

— Ещё раз без приказа… — Фавицкий недоговорил, поскольку в этот момент на немецкой стороне хлопнули несколько винтовок, залаял пулемёт, и что-то просвистело очень-очень близко. — Чёрт!

Подпоручик пригнулся и побежал в офицерский окоп, провожаемый робкими смешками нижних чинов.

— Ловко вы его прогнали, господин отделенный, — удовлетворённо хмыкнул копавшийся рядом Кошка. — Поучили уму-разуму.

— Да это не я, — простодушно ответил Грач. — Германцы. Они хорошо учат. Только вот цена не выученному урок — твоя жизнь.

Стрельба быстро стихла, монотонная, изматывающая работа продолжилась, и Грач снова уставился в бинокль.

Стрельба в ночи то затихала, то разгоралась с новой силой. Короткий, поверхностный сон оборвался близкой пальбой, после чего глаза уже не смыкались. Грач лежал завёрнутый в полотно палатки, словно покойник в саване, и смотрел в бугристую стенку окопа, чувствуя, как сырость пробирается под одежду, как коченеют ноги. Шерстяные носки, отнятые ещё летом у мёртвого германца, почти не спасали.

Тогда он встал, положил перед собой винтовку и бинокль и, облокотившись на бруствер, продолжил наблюдение за предлежащим пространством. Он привык ждать, привык всматриваться в ночь.

Бледным глазом глядела из черноты луна, тускло освещая раскинувшееся за рекой поле с редкими кучками зарослей. Грач всматривался в даль и думал о том, что уже через несколько часов придётся пересекать эту равнину пешком под градом пуль, шрапнели, снарядов и без всякого прикрытия. Утром просторы наполнятся болью и разорванными телами. Он отдавал себе отчёт в том, что и сам может там остаться. «Но если так, тогда зачем я здесь оказался? — бродил в голове вопрос. — Ради чего это всё? Мне одной смерти мало? Кто-то решил наказать меня второй?»

Многим на позиции не спалось. Из всего отделения лишь Рыков и Буркало беззаветно дремали в холодной грязи окопа. Эти два богатыря не только отличались крупным телосложением, но и психика у них была каменная. Они могли стать хорошими бойцами, если не погибнут. Хотя когда-то и Горелов выглядел непрошибаемым, но Грач видел, как однажды старший унтер сломался, и знал, что если тот вернётся на гражданку, то окончательно слетит с катушек. Горелов уже отравлен, такие остаются на войне навсегда, даже если им приходится жить мирной жизнью.

Но были и те, кто переживал последние события особенно тяжело. Хомяков ворочался и постоянно вскрикивал во сне. Вечером он выглядел подавленным и злым, огрызался то на рядовых, то на своих коллег-унтеров. Он разорался из-за какого-то пустяка на затюканного Авдеева, а Грач всё думал, почему этот солдат до сих пор терпит такое отношение? Должна же была проснуться гордость после победной драки.

Телятин стал необычайно молчаливым и больше не задавал дурацких вопросов. Воробьёв сидел в ночи и полировал затвор винтовки ради успокоения. А вот Фокин был в своём репертуаре: вечером сломал сапёрную лопатку, пока рылся в земле.

Окоп за вечер значительно углубился. Тыловики подвезли полноразмерные лопаты и кирки, и с ними работа пошла повеселее. Теперь земляная насыпь перед траншеей скрывала не слишком рослого человека по грудь, хотя ноги вытянуть по-прежнему не получалось, приходилось сидеть, пожав их, отчего ныли колени.

Грач же весь вечер маялся от безделья. Подумывал сходить в разведку хотя бы до реки — не отпустили. Горелов воспротивился, приказал сидеть с отделением, дескать, командир не должен оставлять подчинённых без присмотра.

— Вот гляжу на вас, господин младший унтер-офицер, и не понимаю, — донеслась из окопного мрака рассудительная речь Кошки, — как вы можете неподвижно стоять столько времени, будто статуя? Я вот измаялся весь. Не знаю уже, как в этой тесноте усесться: и так — всё ломит, и эдак. Попробуй тут усни.

— Понятия не имею, — Грач не сказал про свою привычку, потому что для столь молодого человека это было бы странно. — Просто… получается. И хватит болтать. Если рядом бродят немецкие разведчики, нас засекут.