Коган сидел чуть в стороне у иллюминатора и иногда мельком видел свое отражение в стекле. Ему не было и сорока, но виски уже тронула седина – наследие тяжелой довоенной работы, когда он был следователем особого отдела НКВД. Потом обвинение, арест и угроза расстрела. А еще череда трудных, порой почти невыполнимых заданий, которые за годы войны выполнила группа.

Первое время Борис с нарастающей тяжестью в душе смотрел вниз. Пока тянулась советская земля, сердце майора сжималось до такого ощущения пустоты, когда не хватает воздуха. Он видел не поля и перелески в их летней красе, а чудовищные мозаичные ребра хат сгоревших деревень, воронки от фугасок, похожие на оспу, и белые нити дорог, уходящих в никуда – туда, где еще дымились пепелища. Иногда майору чудилось, что он даже в самолете на этой высоте ощущает запах гари, который три года не выветривается из солдатских шинелей, ватников женщин, чудом сумевших уберечь малолетних детей, прокормить их в такие тяжелые годы.

Но самолет пересек невидимую границу. Польша внизу лежала такая же истерзанная, искалеченная гусеницами танков и залитая кровью, как и советская земля. А затем под крылом самолета поплыла Германия.

Коган ждал этого момента. Он ждал ощущения глухой, животной ненависти, которая жгла его летом сорок первого, осенью, когда над Москвой нависла чудовищная угроза. Он ждал от себя злорадства, которое испытывал в сорок четвертом, глядя на огонь горящих немецких городов. Но в иллюминаторе он видел уже иную картину. Внизу были города. Не крепости, не опорные пункты, а просто города с домами с черепичными крышами, аккуратными, пусть и разбитыми бомбами кварталами. По дорогам – пунктирами – двигались фигурки людей. Миллионы немцев. Их женщин, стариков, подростков, которые по недоразумению остались живы. Майор разглядел длинную колонну пленных, бредущих под конвоем наших автоматчиков. Они шли не поднимая глаз, не те гордые «германские солдаты» из кинохроники, а грязная, обезличенная масса.

И вдруг Коган понял, что он не ощущает торжества. Не было сладкого яда мести. Там, внизу, брели такие же люди. Обманутые. Оболваненные Геббельсом. Заложники того гигантского, всесокрушающего пожара, который Гитлер разжег в сердцах европейцев.

«Война закончилась», – прошептал про себя майор. Это была не фраза из сводки Совинформ-бюро, а живая, больная правда. Окончилась для всех. Для матери, потерявшей сына в уничтоженном фашистами местечке под Уманью. И для этой фрау, которая сейчас в фартуке копается в руинах своего Кёнигсберга или Дрездена. Горе, принесенное нацизмом, не имело границ – оно пропитало землю Европы насквозь. Но оставался страх: как долго еще будет терзать души это горе? Сколько лет – десятков лет – нужно, чтобы рубцы на теле человечества затянулись? И сможет ли он, майор Коган, глядя на сытого немецкого обывателя через десять лет, не вздрогнуть и не сжать кулак из-за ненависти к нему?

Легкое покачивание самолета над аэродромом Темпельхоф вернуло его в реальность. Шелестов положил на плечо Когана тяжелую ладонь:

– О чем думаешь, Боря?

– О том, Максим, что победить войну на поле боя легче, чем победить войну в душе человека.

Шелестов промолчал, только понимающе сощурил светлые глаза. Внизу уже строились аккуратные ряды потрепанных, но отмытых до блеска «студебекеров», мелькали командирские и патрульные «виллисы». Самолет коснулся бетонки. Коган последним взглядом глянул на проплывшие в стороне от аэродрома серые кварталы. Не было ни радости, ни ненависти. Была усталость от огромной, невыносимой чужой и своей боли, которую предстояло научиться помнить, но не дать ей сжечь человеческое сердце дотла. И за этой тишиной развалин начиналась работа Потсдама – работа над миром, который не должен был повторить ошибок. Не должен, но сможет ли?

Оперативники сосредоточенно молчали, пока самолет выруливал на стоянку. Четверо мужчин в неприметных костюмах, шляпах и с дорожными сумками в руках. Всего лишь четверо специалистов, четверо советских инженеров, которые прибыли в Берлин, чтобы оценивать возможность и порядок восстановления инженерной инфраструктуры города: электроснабжения, водоснабжения, городской канализации. Сейчас у трапа самолета их встретит представитель советской комендатуры, отвезет на квартиру, а потом на выделенной машине четверо инженеров начнут обследовать разрушенные сети. И наверху, и в подвалах, кабельных каналах. Много где, по «легенде», придется лазить оперативникам. А самое главное, эта «легенда» позволяет как раз лазить именно в развалинах, по подвалам и подземельям.

Майор Калинин, встречавший группу в аэропорту, не скрывал своего удивления тем, что прислали каких-то четырех инженеров, когда работы в этом направлении в Берлине было столько, что по плечу целому проектному институту. Собственно, эта работа уже и велась с помощью уцелевших немецких специалистов. На первой стадии собирались чертежи, строительная и проектная документация, проводились работы по прокладке сетей по временной схеме. Еще четверо? Ну, значит, кому-то там, в Москве, видней, скольких посылать. Майор отвез инженеров в здание временного общежития командированных лиц, располагавшегося неподалеку от особняка межсоюзнической комендатуры в Далеме.

– Максим Андреевич, я вас сразу поселю здесь. Принято решение о том, что именно здесь будет располагаться межсоюзническая комендатура. Город поделен на четыре оккупационные зоны, в Берлин входят подразделения вооруженных сил США, Великобритании и Франции. Вам нужны контакты в магистрате Берлина? – уходя, осведомился Калинин. – Или вы хотите контактировать именно с обер-бургомистром?

– Разберемся, – улыбнулся Шелестов. – Мандат у нас есть. Начнем работать, обследовать, и если что-то понадобится, мы к вам обратимся.

То, что оперативники увидели в городе, поразило и превзошло все ожидания. Советское командование за два с небольшим месяца успело сделать так много, что это можно было назвать спасением мирного населения, спасением жизни берлинцев. Оказывается, что уже 2 мая 1945 года коменданты берлинских районов получили приказ, который был направлен на нормализацию работы медучреждений и предотвращение эпидемий в Берлине. Комендатуры обязали в самые кратчайшие сроки восстановить деятельность больниц и аптек. Обеспечить их работников продуктами, водой и топливом. Пенсионеров и недееспособных расселить по квартирам, в которых остались пригодные для жизни бытовые условия.

А собственно систему здравоохранения в Берлине санитарно-медицинские подразделения Красной армии сумели восстановить в необходимом объеме буквально за месяц. Уже в июне в городе заработало больше сотни больниц и поликлиник. Прием велся в 94 больницах для взрослых и в шести больницах для детей. Возобновили практику 11 частных клиник. Во всех районах города открылось 180 аптечных точек. Каждую советское командование оперативно обеспечило трофейными медикаментами. Сотрудники 10 станций скорой помощи начали выезжать на вызовы, в том числе к роженицам. На трофейном автотранспорте, предоставленном Красной армией, их отправляли в любой из 12 заработавших роддомов.

Но самое главное, удалось предотвратить эпидемии. В том же первом приказе комендантов районов обязали в срочном порядке выявить и изолировать в специальных стационарах всех инфекционных больных. А также провести разведку и реализовать противоэпидемиологические мероприятия в обнаруженных очагах заражения. И немедленно очистить улицы от трупов и нечистот.

Шелестов спускался по разбитым ступеням старого городского коллектора, освещая фонариком обломки кирпича, бетона и различный мусор, принесенный потоками воды. Сзади раздавались шаги Сосновского. Михаил сохранял дистанцию в несколько метров и держал в руке пистолет. Место было мрачное, грязное и вонючее.

– А трупный запах все же сохранился, – проворчал Шелестов. – Видать, под завалами еще останки людей.

– Крысы, – отозвался Сосновский. – Они тоже дохнут, но их трупы собрать труднее… Далеко еще?

– Не знаю. – Шелестов остановился и обвел стены лучом фонарика. – Наверное, уже недалеко. Там развилка сбросного канала в ливневку.