© Тамоников А.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

На виллу Сталина в Нойбабельсберге Берия приехал глубоко за полночь. Работа по подготовке и, самое главное, обеспечение безопасности во время работы Потсдамской конференции целиком ложились на его плечи. Этот район почти не пострадал во время боев, но и здесь воздух был тягуч и пышен от обилия зелени, но только запахи смешались с запахом горелой кирпичной крошки и пыльцы лип. Столица Третьего рейха закономерно пала. Это была не только военная необходимость, но и величайший политический шаг. Только отгремела война, но земля еще не остыла. И даже несмотря на красивейшие багровые закаты над озером Грибницзее, чувствовалась тревога – последнее тепло перед холодом грядущей эпохи.

В кабинете, обставленном с прусской чопорностью, было душно. Иосиф Сталин, в своем привычном полувоенном френче, стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Дым из его трубки, лежавшей в пепельнице на подоконнике, стлался по стеклу, за которым английские садовники торопливо подстригали газоны для предстоящей встречи «Большой тройки». Улыбки, рукопожатия – все как полагается.

Позади стукнула дверь, но Сталин даже не обернулся. Вождь привык, что вызываемые им к себе люди никогда не опаздывали и входили минута в минуту, следуя правилам.

– Все готово, Коба, – раздался голос Берии, единственного человека в советском правительстве, кому было дано право обращаться к Сталину на «ты», да еще по старой партийной кличке.

– Ты видишь их лица, Лаврентий? – Голос Сталина был глух и мягок. Это был голос уставшего человека, который на протяжении многих лет нес на себе тяжелый груз власти. Но в нем еще чувствовалась та металлическая нота, от которой у многих собеседников холодело в животе. – Смотрят волками. Но улыбаются.

Берия промолчал. Он подошел и встал рядом у окна. Он знал, что это не риторика.

– Они не хотят мира. – Сталин резко повернулся, и свет настольной лампы блеснул в его уставших желтоватых глазах. – Им не нужен Союз. Никогда не был нужен. Даже когда мы гнули спину под Москвой и Сталинградом, они ждали, когда мы лопнем. А теперь?

Сталин подошел к столу, взял с него исчерканную синим карандашом карту Европы и тут же отбросил ее в сторону.

– Теперь мы стоим в Берлине. Мы победили фашизм. Не они, – палец Сталина ткнул в сторону занавешенного окна, за которым угадывались английские и американские флаги, – а мы. И вот за это… – он сделал паузу, подбирая слово, – за это они ненавидят нас теперь еще больше. Вчера ненавидели за то, что мы «чужие». Завтра будут ненавидеть за наше мужество. Улыбки и рукопожатия – это маска. Под ней – звериный оскал.

В кабинете стало тихо. Где-то в парке крикнула птица, и голос ее был похож на предсмертный стон.

– Европа не простила нам нашей победы, – продолжил хозяин кабинета, медленно зашагав по ковру. – Они считают это поражением своей идеи. Дикой, живучей идеи. И помяни мое слово, Лаврентий, найдутся «лидеры»… не глупцы, а хитрые лисы… которые попытаются сорвать переговоры. Кто-то не подпишет бумагу, кто-то устроит провокацию. Им нужна наша слабость, наша растерянность. Они ждут, что от усталости мы расслабимся.

Берия чуть качнул головой, давая понять, что каждая фраза падает на благодатную почву. Он никогда не улыбался.

Сталин остановился напротив, заглянув в непроницаемые глаза всесильного наркома. Он верил Берии, потому что тот не подводил его никогда, потому что Берия совершал невозможное: он после кровавого террора, устроенного его предшественником Ежовым, в кратчайшие сроки навел порядок в органах, он сумел организовать переброску заводов из европейской части страны на Урал, практически не прекращая производственных процессов.

– Поэтому, – голос Сталина понизился до доверительного шепота, – верить нельзя никому. Вообще никому. Ни Черчиллю с его сигарой, ни Трумэну. Абсолютно никаких иллюзий на их счет строить нельзя. Они сейчас – наши союзники по букве, но враги по сути. И ты… – Тяжелая рука легла на плечо Берии. Это была высшая степень доверия и высшая степень угрозы одновременно. – Ты обязан принять все меры, какие посчитаешь нужными, чтобы ни один их шаг, ни одно их слово, брошенное якобы в шутку, не остались без нашего «внимания». Чтобы я знал о том, о чем они сами боятся подумать, лежа в постели… Ты понял меня, Лаврентий?

– Понял, Коба, – глухо прозвучал ответ Берии. – Я все сделаю.

Сталин кивнул и вновь повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Завтра с утра к веранде Цецилиенхофа начнут подъезжать автомобили с иностранными флажками на капотах. И продолжится спектакль под названием «Потсдамская конференция». Берия бесшумно вышел. Он прекрасно понимал все и без слов Сталина. Была у Берии и информация о готовящихся провокациях, об активизации западных спецслужб в Берлине. Июль 1945-го только казался мирным.

Погода в Лондоне снова испортилась. Сырой ветер гнал по набережной Темзы обрывки газет и мелкую водяную пыль. В районе Чаринг-Кросс, где викторианские фасады еще помнили времена Диккенса, но уже дышали безликой послевоенной суетой, темнел невзрачный особняк, числившийся по документам как «Британское общество культурного обмена». Под этим скучным названием скрывалась резидентура МИ-6[1], курировавшая операции в Восточной Европе.

Из дверей здания, не оглядываясь, вышел Кристофер Норман Харди – заместитель директора по специальным операциям, человек, чье фото никогда не появлялось в прессе, чья фигура не запечатлена ни на одной случайной фотографии, сделанной журналистами на различных мероприятиях правительственного или международного уровня. Высокий, сутулый, в черном драповом пальто с поднятым воротником, он был похож на университетского профессора, долго проработавшего в закрытых архивах. Лицо – вытянутое, бледное, с тяжелыми веками и тонкими, как лезвие, губами. Он держал портфель из кожи ската, пристегнутый к запястью короткой цепочкой. Правда, цепочка была скрыта от посторонних глаз рукавом одежды.

Харди свернул в переулок, где ржавые трубы и облупленные стены создавали своего рода акустический коридор, заглушавший эхо шагов. Под низким козырьком заднего входа в закрытую на ремонт кофейню «Royal Oak» его уже ждал человек по имени Гарольд Пирс. Человек с безликими чертами, какие бывают у бывших военных, перешедших в частники. Он носил дешевый твидовый костюм и кепи, из-под которого торчал обрубок сигары. Пирс не состоял в штате – такие не оставляют следов в платежных ведомостях. Он был курьером и исполнителем дел, не предназначенных для протокола. Пирс не так давно вышел в отставку в чине полковника королевской морской пехоты.

– Мистер Арчер, – как бы невзначай обронил Харди, произнося условное имя, под которым Пирса знали на этой встрече.

– Мистер Стоун, – кивнул Пирс, выдыхая дым в темноту.

Никаких рукопожатий. Чисто деловая встреча, и оба знали правила поведения. Харди заговорил вполголоса:

– Руководство одобрило «Вестминстерскую директиву». Работа предполагается в разных странах. Ваша миссия в Германии. – Он потянул за титановый зажим, и портфель приоткрылся на ширину пальца. – Задача – сорвать американо-советские консультации в рамках Потсдамской конференции.

Пирс не моргнул белесыми ресницами.

– Аргумент?

– Красная армия. Точнее, ее видимое присутствие. Организуешь теракт против западных делегаций. Используешь снаряжение советского образца – гранаты РГД-5, взрывчатку в трофейных ящиках, документацию на русском языке, но с ошибками, указующими на подделку. Уровень мастерства – такой, чтобы международная комиссия по расследованию этого инцидента нашла улики, но через три недели заподозрила, что Советский Союз просто подставили. К тому времени будет поздно. Переговоры будут сорваны. Обвинят Москву. Мы лишь покажем, что Старая площадь не контролирует своих генералов.