Ослепленный гордыней, вознесся Колобок мыслями выше колокольни. Забыл он святые заповеди, забыл старухин наказ, взыграло в нем дрожжевое тщеславие. Прыгнул он прямо на тонкий, влажный лисий нос, набрал в грудь горячего воздуха, чтобы затянуть свою гибельную песнь…

Щелк! — только и раздалось в наступившей лесной тишине.

Лисица сладко облизнула узкие губы, смахнула с усов крошку поджаристого теста, оправила рыжую шубку и тихо скрылась в сумерках дубравы. А по шляху только катился вечерний туман, да где-то вдалеке сыч кричал тоскливо и безнадежно, словно оплакивал бренность всякого земного праха, замешанного на сметане.

Александр Сергеевич Пушкин

В глуши лесной, среди дубрав,

Смирив задор и буйный нрав,

В избушке ветхой старики

Влачили тихие деньки.

Вот молвит раз седой супруг:

«Испей тоску мою, мой друг!

Сметай по сусекам зерно,

Что на ветру припасено,

Скреби в амбаре по углам,

Да сотвори гостинец нам!»

Старуха фартук подвязала,

Муки с горстями наскребла,

Сметаной мягко замесила

И в жаркой печке запекла.

И вышел круглый, пышный, гладкий,

Румянцем пышущий и сладкий,

Живой и ладный Колобок.

Его остыть на ветерок

Снесли к открытому окну:

Пускай подышит в тишину.

Но пыл свободы сердцу мил!

Он на окошке полежал,

Потом на лавку соскочил,

К порогу живо побежал.

С крыльца — во двор, к воротам прянул,

И за оградою растаял:

Катился весело в поля,

Где дышит вольная земля!

Бежит тропинкою лесной —

Вдруг Заяц встал перед душой:

«Постой, румяный, не спеши,

Тобой полакомлюсь в глуши!»

Но молвит дерзкий колобок:

«Не трать напрасно слов, дружок!

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

И от тебя, косой нахал,

Сбегу, покуда не поймал!»

И вновь помчался без оглядки

Сквозь травы, кочки и росинки,

Играя с целым миром в прятки.

Навстречу — серый, грозный Волк,

Зубами щелкнул, словно полк:

«Тебя я съем!» — звучит приказ.

Но колобок и в этот раз

Свою поэму прозвенел,

Лихим куплетом облетел

И Волка в дураках оставил —

Лесной закон себе подчинил!

Вот вылез бурый исполин,

Дубрав дремучих господин —

Медведь косматый на тропе.

Но Колобок наперекор судьбе

Запел, кружась среди ветвей,

И скрылся с глаз еще быстрей!

Казалось, жребий побежден,

И славой путник упоен!

Но на беду навстречу шла

Лиса — лукава и мила,

Краса сияющих очей,

Царица лести и речей.

«О дивный странник! Как ты ал,

Как сладко песню напевал!

Но стар унылый мой слушок,

Присядь поближе, мой дружок,

На носик сядь, спой песнь опять,

Чтоб прелесть звуков мне понять».

Тщеславьем глупым ослеплен,

Певец не чует свой урон:

Прыг на лисий чуткий нос!

И тут трагический финал

Судьбы удар ему нанес:

Лиса — ам! — песню прервала,

Певца наивного смела.

Увы, таков безумства плод:

Кто лести гибельной внимает,

Тот в бездне гибель обретает,

Едва разинет хищник рот

Фёдор Михайлович Достоевский

Старуха сидела у окна и смотрела на старика с таким выражением, в котором усталость многолетней нищеты смешивалась с немым укором всему человеческому существованию.

— Испеки мне, старуха, колобок, — произнёс старик.

Старуха медленно повернула к нему голову.

— Колобок? — переспросила она, и в этом слове прозвучала такая бездна отчаяния, что старику стало не по себе. — Из чего же я тебе его испеку? Из последних остатков муки? Из пыли, что ты называешь хозяйством? Или, может быть, из тех несбывшихся надежд, которыми мы двадцать лет кормимся вместо хлеба?

Старик молчал. Он и сам не знал, почему попросил именно колобка. Может быть, в нём заговорил голод, а может быть, та самая страшная человеческая потребность требовать от жизни невозможного, когда уже совершенно очевидно, что жизнь ничего ему не должна.

Однако старуха, вздохнув, поскребла по сусекам, намела немного муки, замесила тесто и испекла колобок.

И вот, когда колобок остыл на окне, произошло нечто совершенно неожиданное.

Он ожил.

— Что это? — прошептала старуха, отступая к печи. — Господи, неужели и теперь, когда нам нечего есть, Ты посылаешь нам ещё одно испытание?

Колобок посмотрел на неё. В его румяной поверхности словно отражалась вся трагедия только что возникшего сознания.

«Я существую, — подумал он. — Но почему? Кто дал мне право на существование? И если я рождён из голода, должен ли я сам стать пищей?»

И он покатился прочь.

I. Встреча с зайцем

Катится Колобок по дороге, а навстречу ему заяц.

— Колобок, Колобок, я тебя съем!

Колобок остановился.

— Съешь? — спросил он тихо. — Но скажи мне, несчастный, разве ты когда-нибудь задумывался над тем, что значит съесть другого? Вот ты проголодался, вот увидел меня — и уже решил, что твоё страдание даёт тебе право прекратить моё существование. Но ведь и я голоден! Голоден до свободы, до понимания, до ответа на вопрос, зачем я вообще появился на свет!

Заяц растерялся. Он привык, что Колобок поёт песенку, а не читает лекции о нравственной ответственности.

— Да я просто есть хочу…

— Вот именно! — воскликнул Колобок. — «Просто хочу»! Сколько преступлений совершено во имя этого простого человеческого «хочу»! Сколько душ погублено, сколько матерей пролило слёзы! И всё потому, что человек не желает спросить себя: достоин ли он удовлетворения собственного желания?

Заяц заплакал.

Колобок, воспользовавшись моментом, покатился дальше.

Но совесть его уже была неспокойна. Он понимал, что оставил зайца не столько сытым нравственно, сколько совершенно раздавленным духовно.

II. Волк и страшный вопрос

Вскоре встретился ему волк.

— Колобок, я тебя съем!

— Ах, — проговорил Колобок, — снова эта необходимость. Снова кто-то желает разрешить мучительную проблему своего существования за счёт чужой жизни!

Волк оскалился.

— Ты мне зубы не заговаривай. Я хищник!

— Хищник? — Колобок вдруг рассмеялся, и смех его был почти болезненным. — А разве человек не хищник? Разве он не пожирает ближнего своего — иногда буквально, но чаще духовно? Разве не съедает он чужую надежду, чужую любовь, чужую веру? И что же тогда отличает тебя от него, брат мой?

Волк замер.

Слово «брат» произвело на него странное действие. Он вдруг вспомнил, как в детстве его мать говорила ему, что он родился не злым, а просто очень голодным.

— Послушай, — сказал волк, уже без прежней уверенности. — А если я всю жизнь был таким потому, что никто не дал мне возможности стать другим?

Колобок посмотрел на него с нежностью.

— Вот! Вот оно, начало спасения! Но помни: страдание объясняет многое, однако не всё оправдывает.

Волк долго стоял посреди дороги, впервые в жизни размышляя о свободе воли.

А Колобок покатился дальше, чувствуя себя почти пророком.

Именно тогда в нём зародилась опасная мысль: а не выше ли он всех остальных?

III. Медведь и гордыня

Медведь встретил его в лесной чаще.

— Колобок, я тебя съем!

Но Колобок уже не боялся.

— Ты можешь меня съесть, — заявил он, — но тем самым ты лишь докажешь собственную нравственную несостоятельность. Я же, напротив, обладаю сознанием, способностью к самоанализу и свободой выбора. Я несу в себе идею!

— Какую ещё идею? — спросил медведь.

Колобок приосанился.

— Идею человека, который сам определяет свою судьбу!

— Но ты ведь колобок, — заметил медведь. — Тебя испекли, положили на окно, а потом ты покатился. Где же здесь твоя свобода?

Колобок побледнел.

Впервые кто-то задал ему вопрос, от которого нельзя было спастись красивой речью.