Колобок много раз уходил от грубой силы. Он знал цену клыкам волка и тяжести лап медведя. Но он не знал коварства равнин. Гордыня — плохой спутник на Диком Западе; именно она сгубила лучших парней от Канзаса до Рио-Гранде.

Он приблизился и запрыгнул прямо на край ее бархатной морды, чтобы бросить свою песню в самое лицо опасности.

Челюсти сомкнулись мгновенно, с сухим звуком взведенного курка.

Над рекой снова воцарилась тишина. На фронтире не бывает вторых шансов, и прерия равнодушно приняла еще одну оборвавшуюся историю.

Артур Конан-Дойл

Записка доктора Джона Ватсона

События той туманной осени я до сих пор вспоминаю с легким содроганием. Дело, о котором пойдет речь, так и не попало в официальные полицейские сводки Скотленд-Ярда по вполне понятным причинам: инспектор Лестрейд счел бы его бредом сумасшедшего. Тем не менее, в моем личном дневнике оно значится под заголовком «Тайна сферического беглеца из Суссекса».

Вечер выдался промозглым. Холмс сидел в кресле, поджав ноги к подбородку, и методично извлекал из скрипки резкие, меланхоличные аккорды. Наш покой нарушил резкий звонок в дверь. Спустя минуту на пороге гостиной на Бейкер-стрит стояли двое пожилых обитателей пригорода — мистер и миссис Торнтон. Супруги пребывали в глубочайшем потрясении.

— Он исчез, мистер Холмс! — простонала старушка, заламывая узловатые пальцы. — Собственными руками я поскребла по сусекам, замесила остатки муки на сметане, вылепила и посадила в печь! Когда же он остывал на подоконнике, он… он вдруг моргнул и покатился прочь!

Холмс отложил скрипку и пристально посмотрел на визитеров сквозь полуприкрытые веки.

— Любопытно, — произнес он холодно. — Оставим в стороне ваши метафоры о «живой выпечке». Мы имеем дело с уникальным объектом сферической формы, органического происхождения, обладающим, судя по всему, поразительной кинетической автономией и зачатками гипнотического внушения. Продолжайте.

Миссис Торнтон рассказала, что объект скрылся в направлении Бёрнхемского леса. Не теряя ни минуты, Холмс схватил дорожное кепи и лупу. Через час мы уже осматривали влажную глинистую тропу на опушке.

— Взгляните сюда, Ватсон, — Холмс указал тростью на землю. — Тонкая, едва заметная непрерывная полоса примятой травы шириной ровно в восемь дюймов. Никаких следов конечностей. Объект передвигался исключительно перекатыванием, развивая при этом скорость тренированного спринтера.

Пройдя по следу около полумили, мы наткнулись на первого свидетеля. Это был местный браконьер по прозвищу Заячья Губа. Он сидел на поваленном вязе, бледный как полотно.

— Я хотел его перехватить, сэр! — заикаясь, бормотал несчастный. — Но он запел. Дивным, дребезжащим тенором он произнес: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя и подавно уйду!» — после чего совершил стремительный маневр и скрылся в кустарнике.

— Классический пример вербального гипноза, направленного на дезориентацию противника, — сухо констатировал Холмс, делая пометку в блокноте. — Преступник самонадеян, Ватсон. Чрезмерная бравада и навязчивая склонность к самовосхвалению — верный путь к гибели любого дерзкого ума.

Спустя еще версту показания повторились: сначала угрюмый лесничий по фамилии Волков, а затем и массивный кузнец Беаров — оба пытались задержать странствующую сферу, но стали жертвами той же психологической манипуляции. Беглец неизменно повторял свой самодовольный рефрен, деморализуя преследователей, и легко уходил от захвата.

Однако Шерлок Холмс внезапно остановился и помрачнел. Мы вышли на живописную поляну, посреди которой начинались болота.

— Боюсь, мы опоздали, друг мой, — тихо произнес сыщик.

— Откуда вы знаете, Холмс?

— Обратите внимание на отпечатки у ручья. Острые, аккуратные следы тонких лап. Мех рыжеватого оттенка на колючках терновника. И, что важнее всего, запах мускуса и пудры. Здесь работала мадам Фокс — самая изощренная аферистка графства.

Холмс подошел к старой замшелой коряге и осторожно опустился на колено.

— Картина трагедии ясна мне до мельчайших деталей, — сказал он, изучая траву через увеличительное стекло. — Встретив существо, чьим единственным уязвимым местом было непомерное тщеславие, мадам не стала состязаться с ним в скорости или силе. Она притворилась глухой. Она сыграла на слабости артиста, жаждущего восторженной аудитории.

— Что вы имеете в виду? — не удержался я.

— Она попросила его спеть поближе. Сесть на ее язык, чтобы лучше слышать дивную руладу. И когда несчастный колобок, ослепленный собственной гордыней, приблизился к критической черте… Щелк! — Холмс выразительно щелкнул пальцами.

На сером мху лежало лишь несколько мелких золотистых хлебных крошек.

— Дело закрыто, Ватсон, — произнес мой друг, отряхивая брюки. — Природа восстановила баланс. Самомнение погубило того, кто сумел сбежать из раскаленной печи. Пойдемте же на станцию: если мы поспешим на семичасовой поезд, то успеем на второе действие оперы в «Ковент-Гарден».

Николай Васильевич Гоголь

Знаете ли вы русскую деревню? О, вы не знаете русской деревни, когда над покосившимися плетнями зависнет душный полуденный зной, а в воздухе запахнет чабрецом, сухою пылью да свежеиспеченным подовым хлебом!

Жили в ту пору на краю хутора старик со старухой. Старик был благочестив, но до крайности охоч до сытной трапезы, а старуха знала такие тайные ведовские свойства муки и дрожжей, о каких не всякий дьяк в своей книжице осмелится помянуть.

В одно престранное утро припала к старику непреодолимая тоска желудочная. Подошел он к жене своей, прищурил левый глаз и промолвил голосом жалостным, точно козел, увидавший на огороде капустную кочерыжку: — Испеки мне, голубушка, колобок! Право, так сосет под ложечкой, словно туда нечистый на копытах въехал.

Старуха поворчала, как положено всякой законной жене, поплевала на огрубевшие ладони, поскребла по дну древнего ларя, помела по закромам и наскребла таки две горсти муки — пыльной, седой, помнящей еще времена польского нашествия. Замесила она тесто на густой сметане, вылепила круглый, гладкий ком, изжарила его в шипящем свином масле и положила на подоконник — постудить.

И тут свершилось дело, не поддающееся никакому христианскому разумению. Лежал-лежал кругляк, подрумянивая толстые бока под лучами солнца, как вдруг — помилуй нас Царица Небесная! — моргнул щелкой запекшегося теста, зевнул во всю свою квашневую пасть, соскочил с подоконника на лавку, с лавки на дощатый пол, да и покатился прямо к порогу.

Катится Колобок по пыльному шляху, сверкает лоснящейся коркой, точно лысина заснувшего на солнцепеке сотника, и распевает бесовскую, залихватскую песню о том, как ловко оставил он в дураках и ларь, и печь, и самих стариков. Травы перед ним расступаются, чертополох кланяется, а сороки на вербах только хвостами крутят от такого наваждения.

Навстречу ему выскочил из орешника Заяц — тщедушный, уши торчком, глаза навыкате от вечного страха перед грешным миром. — Стой, круглая голова! — пискнул Заяц. — Я тебя съем! — Куда тебе, косой бес, со мною тягаться! — усмехнулся Колобок, закружился веретеном, ослепил зайца дорожной пылью и покатился дальше.

Следом повстречался Волк — угрюмый разбойник в сером ободранном чекмене. Стоит, зубами щелкает, точно панскими ножницами, из пасти пар валит. Но и того надул окаянный хлеб: затянул свою звонкую песню, усыпил волчью бдительность и был таков.

Даже Медведь, мохнатый хозяин лесной чащобы, ступавший тяжело, словно волостной писарь после трех штофов горилки, раскрыл было косматую пасть, чтобы поглотить румяного беглеца, да только лапой воздух загреб — Колобок уж вился вдали меж березовых стволов, дразня лесного пана ядреным хлебным духом.

Но не бывает в мире греха без возмездия, и всякой плут найдет в конце концов управу на свою дерзость.

Вышла к опушке Лисица. О, что то была за кума! Глазки — две масличные капли, полные ядовитой сладости; поступь тихая, плавная, словно у паночки, крадущейся на тайное свидание; рыжий хвост так и метет шелковые травы. Увидела она Колобка, лапки на груди сложила и заговорила голосом, от которого у любого малороссийского парубка сердце бы растаяло, как сало на сковороде: — Ах, какой пригожий! Ах, какой пышный паныч! Какая стать, какая корочка! Спой мне, душа моя, поближе, а то ухо мое от девичьих слез да осенних ветров совсем заложило…