Когда я шел домой после того ужина в «Ред рустере» – вверх по Ленокс и потом на восток, через Сто сорок первую, погода была бодрящей, а улица – нехарактерно тихой. Я шел мимо пустых баскетбольных площадок, насаженных по периметру социального жилья. Над тротуаром стоял смешанный аромат дыма костров и марихуаны. Приближаясь к бульвару Фредерика Дугласа, я увидел посреди улицы оранжевый автомобиль, а впереди, на противоположных углах, две группы черных молодых людей, не обративших на меня никакого внимания. В одной группе молодые люди сгрудилась возле коробки с тортом и ели его руками.

Мой дом стоял на вершине холма рядом с Конвент-авеню. Я взлетел по четырем лестничным маршам и устремился к своему ноутбуку. Следующий час я сидел за складным столом у себя в кухне и описывал этот вечер, примерно на двадцати двусторонних листах, где подробностей было меньше, чем моей дезориентации. При всех моих теплых чувствах к Майку, при всем моем уважении к способности его интеллекта выделять мельчайшие важные детали, я не мог бы притвориться перед самим собой, будто не считаю, что Майк несет чушь. Его критика Обамы казалась мелочной – я подозревал, что еще и завистливой. Я думал, что его прогноз насчет победы Трампа неверен. У моего отца тоже были «мысли» о Трампе, и они были глупыми. Я сделал вывод, что моя позиция «из первого ряда» по отношению ко всей этой чуши ничуть не хуже, как точка зрения, чем широкомасштабные абстракции Майка, – если не лучше. В любом случае я видел в глупом увлечении отца Трампом действие человеческого фактора – слабого, иррационального, – который никак не ложился в контуры, нарисованные Майком вокруг национального духа. Будучи художником, в основе я всегда видел хаос.

Я отметил, как разгорячился наш разговор к концу ужина, когда Майк заговорил о том, как он терпеть не может платить налоги. По сути говоря, сказал он, поддевая на вилку кусок пирога с бататом, от правительства, созданного белыми, черным стоит ожидать лишь вреда. Я хорошо знал Болдуина, я читал Та-Нехиси Коутса, и я не сомневался, что Майк почти наверняка прав, но все равно оторопел, услышав эти слова. Оглянулся через плечо – не слышали ли нас соседи. Потом вспомнил, где мы находимся.

Пока он яростно нападал на правительственное зло и необходимость это зло оплачивать, я понял, что слышу перепевы известных мотивов старых добрых республиканцев. Пока я обдумывал ошеломительный парадокс, находящийся в центре его политических воззрений, яростный огонь в его глазах становился мне все более непонятен: он считал, что американское правительство не заслуживает его долларов, потому что будет использовать их против него, черного, вечного американского Врага. Поэтому он голосует за кандидатов, обещающих уменьшить его налоги, – то есть он все сильнее склоняется голосовать за республиканцев, полностью осознавая, что таковые с каждым днем все более открыто заявляют о своем намерении и дальше портить жизнь американским черным.

Чего же я не вижу?

– Ты не видишь леса за деревьями.

– Майк, я не понимаю…

– То, что они строили, они строили для себя. Система, которая у них есть, – мы ее не изменим.

– Но ты же даже не пытаешься.

– Это не так. Пытаюсь.

– Как? Не платя налоги? Правда?

– Чем больше у тебя есть, тем больше ты можешь сделать. Есть только один способ здесь что-нибудь переменить. Деньги. – Он помолчал. – Ты слыхал историю, как индейцы Таино молились куче золота?

– Нет.

– История дурацкая, бро. Но из нее типа все ясно. Ты же знаешь, кто такие были Таино? Туземцы на куче Карибских островов до появления испанцев. Когда они сюда добрались – испанцы, в смысле, – оказалось, что все они ищут золото, и Таино им с удовольствием его показали, для них оно мало что значило. И очень скоро испанцы их приспособили к работе – золото копать. Обратили в рабство. Весть об этом разошлась, и когда испанцы появлялись на других островах Таино, туземцы просто драпали. Их выталкивали с одного острова за другим, пока на последнем рубеже они не решили отбиваться. Но не оружием. Вместо этого они собрали все золото, что смогли найти, и сложили большой кучей. И этой куче они стали молиться, чтобы белые их оставили в покое, оставили им этот последний остров. У них были свои боги, но молились они золоту. Они считали его богом белого человека.

– Так к чему ты ведешь?

– Золото не знает милосердия. Эти индейцы были правы, для белого человека деньги – это все. И всегда так было. И мы живем в мире, который построили они. Понимаешь, если мы будем играть в свою игру по их правилам, может, у нас что-то получится. Но это значит, что нам нужно сохранить при себе свои деньги. Отдавать их нельзя. И мы должны их использовать, потому что в сухом остатке все сводится к тратам. Сколько ты готов потратить, чтобы добиться в мире тех перемен, которых ты хочешь…

В ту ночь за складным столом у себя на кухне я записал наш разговор, каким его вспомнил, и только еще больше ошалел, когда его перечитал. Большую часть этих двух часов Майк только и делал, что поносил захват имущества белыми корпорациями, и вот он агитирует за условия, ведущие к тому же для черных. Не агитировал ли он за более широкий взгляд на нацию, без раскола по расе? Не в этом ли был общий смысл того, что он говорил о Трампе? Что страдала вся нация как целое? Что именно так мы должны смотреть на вещи? Я начал сомневаться, что есть какой-либо разумный способ согласовать его так называемую озабоченность деградацией общества с его же поддержкой республиканцев, которые – по его же анализу! – прежде всего и наносят колоссальный вред самим основам американского общества. Он просто лицемер, как все остальные? И при чем, бога ради, здесь Таино?

Я писал и писал, но ничего из написанного не приближало меня к пониманию.

Да, я чувствовал, что чего-то тут не понимаю, но не был убежден, что от моего понимания что-нибудь изменилось бы. В какой-то момент я закрыл ноутбук и пошел спать, но нервное возбуждение не прошло и снова привело меня к компьютеру, и примерно час я прыгал по разным сайтам, посвященным антимонопольному закону, и по фейсбучным постам насчет последних выходок Трампа. Снова попытался пойти спать, но заснуть не смог. Примерно в три утра вылез из кровати, включил телевизор и в конце экранной телепрограммы увидел, что на каком-то малоизвестном кабельном канале идет «Эта замечательная жизнь».

Грифельные оттенки фильма были и живее, и мрачнее, чем мне помнилось, будто светотень какого-то американского Караваджио. На экране как раз был момент, когда склонный к суициду Джордж Бэйли, персонаж Джимми Стюарта, идет за своим ангелом-хранителем через то, чем стал бы его любимый город Бедфорд-Фоллз, если бы Джордж не родился. Город теперь называется Поттерсвиль, переименован в честь алчного банкира Генри Поттера, который в основном подгреб его под себя. Без созданной Бэйли ассоциации строительства и ссуд больше нет ни одного банка, который ссужал бы деньгами рабочих за справедливый процент. Поттер сумел скупить всю недвижимость и установить монополию, при которой жители платят ему такую аренду, которая им не по карману. Когда-то милый, красивый идиллический городок превратился в жуткую обремененную долгами трущобу. Созданная Капрой картина муниципального кошмара в Поттерсвиле пугала меня в детстве; пугали ее гнусные подсвеченные неоном приманки – азартные игры, пьянство, проституция, – без малейшего проблеска обаяния человечности; пугало запретительное полицейское государство, где все отношения, которые мы начинаем в этом фильме любить, разрушаются смертью, отчаянием или мертвящей хваткой Поттеровой жадности. Я, живя в изобильном вестернизированном пригороде Милуоки, вполне напоминающем Бедфорд-Фоллз, не мог себе представить, чтобы такой Поттерсвиль мог существовать реально. Но теперь, впервые за двадцать лет пересматривая этот фильм и пытаясь уложить в голове картину нашей страны, нарисованную Майком, в картине Капры я не мог усмотреть ничего, кроме предвидения.