Споттс Робинсон терпеливо смотрел, как его молодой клерк постепенно избавляется от своих иллюзий по поводу этих современных наследников партии Линкольна. Споттс говорил, что Честный Эйб наверняка в гробу ворочается: он стольким рисковал, освобождая американских черных от рабства, а теперь такие как Бейкер, Борк и Этуотер используют славное имя его партии, чтобы заковать их обратно в цепи, пусть только финансовые. Когда я только узнал Майка, он пробовал себя в написании сценариев, и в тот вечер в Гарлеме я понял, что его вдохновляет. Его сценарий рассказывал историю молодого черного юриста, которого поманили обещания влияния и богатства, соблазнили войти в некое дело для самообогащения, что привело его к предательству любимого наставника – худощавого и стройного скромного адвоката по гражданским правам со Старого Юга, отлитого по модели Споттсвуда Робинсона. Куда более, чем сюжет – который, по-моему, слишком многим был обязан любому из триллеров Джона Гришэма, – запутана была мораль этой истории, а она, похоже, основывалась на том, что отец Майка узнал о себе в годы работы в Вашингтоне, а может быть, на том, чего отец, по ощущению Майка, так до конца и не усвоил: точка зрения всегда формируется желанием, и если ты своему желанию доверяешь не до конца, то лучше не доверять и той картине мира, которую оно тебе предлагает.
В конце концов Майк стал считать что возвращение отца из столицы в Алабаму было продиктовано чувствами. Хотеть делать то, что правильно, рядом с теми, кого ты любишь, – это, конечно, прекрасно, но с точки зрения Майка лучше отдавать себе отчет в том, что это может в действительности за собой повлечь. Его отец определенно видел, что начинает происходить в Америке, но Майк не уверен, что отец понимал, как мало может сделать с этим один человек, сидящий в адвокатской конторе на Мэйн-стрит в Опелике или даже в законодательном собрании в Монтгомери. Новый политический порядок был в корне меркантилен, сформирован и оплачен наличными, накопленными в кошельках все более и более крупных бизнесов, – и то, что он делал с черными бизнесами, он делал с каждым. Сети и конгломераты разрушали не больше черных бизнесов, чем белых. Ошибка, допущенная отцом Майка, – как начинал понимать это теперь сам Майк, – была в том, что все общество рассматривалось через расовую призму. Сама жизнь на местах была в упадке, потому что доллары утекали из центральных местностей Америки и перераспределялись в точках процветания вдоль урбанизированных побережий. На Юге это резче всего было видно в сельском хозяйстве. Люди – черные, белые, коричневые, – больше не могли прокормиться на своей земле. Корпоративная консолидация вела к непрестанному расширению площадей и все большей автоматизации систем, необходимых для полива и сбора урожая. Да, цены на продукцию падали – но вместе с ними и налогооблагаемая база. Никогда до тех пор не было такого количества столь мизерно оплачиваемых рабочих мест, и в основном их занимали мигранты, которые не возражали получать гроши. Города беднели, а это значит, что беднели и школы. Общественное образование начало сыпаться, а с ним вместе – дороги и мосты. Землевладельцев стало меньше, и они стали давать меньше денег церквям и благотворительным организациям – чье количество также неумолимо сокращалось. Куда ни пойди, видно было, как люди набиваются в огромные коробки сетевых магазинов, чтобы потратить меньше денег на то, на что у них стало меньше денег. Двадцатилетнее снижение возможностей и морального духа в таких местах, как Опелика, Уичито, Грэнд-Рэпидс, Скрэнтон и практически в любом другом городе срединной Америки, определили спад, из которого, казалось (все сильнее и сильнее), возврата не будет.
Росло число самоубийств, росло потребление наркотиков, число случаев депрессии, всеобщий гнев.
И все это было еще до финансового кризиса.
В тот вечер в Гарлеме за полгода до избрания Трампа Майк сказал мне так: он увидел, что происходит не только с черным сообществом, но и самим понятием американского общества. Идеи его отца, его собственная жизнь в Опелике – все это подготовило его к пониманию следствий из выученного в таких курсах как «Теория корпоративного налога» и «Лекции по американскому имущественному праву». Как и Риаз, Майк начал видеть, что нет способа развернуть обратно ту приливную волну, что поднялась в восьмидесятых. Изменились наши идеи. Да, деньги всегда были центральным пунктом в концепции американской жизнеспособности, но сейчас они приобрели власть как наивысшая, определяющая ценность. Они перестали быть всего лишь целью наших трудов, но стали еще и нашим увлечением, нашим хобби. Мы стали обсуждать не сюжет фильма, а его недельный сбор, не средний отбив у бейсболиста, а его бонус при подписании контракта. Рынок просочился в наш язык: мы ищем оптимум и минимизируем риски и беспокоимся о наилучшем способе инвестировать наши активы. Монетизировалось даже избирательное право: истинная политическая власть лежит теперь не в избирательной урне, а в возможности человека выписать чек. Мы теперь прежде всего и главным образом – клиенты, а не граждане, и наша привилегия – покупать. Более не управляемые персонифицированными абстракциями вроде Зевса или Яхве, мы угождаем абстракции материальной: Экономике. Мы страшимся ее настроений, мы благодарны ей за ее дары, мы воздаем за ее воображаемое благополучие ритуалом покупок. Когда Экономике хорошо, мы счастливы, когда Экономика недомогает, роковые предчувствия тут как тут.
В отличие от своего отца, Майк уехал из Алабамы навсегда. Сперва он поехал в Нью-Йорк, где мы с ним познакомились, потом на Западное побережье. Он познакомился с женщиной из Мичигана и женился на ней, и от нее, говорил Майк, он усвоил точку зрения янки на хищничество американской жизни, которое он видел дома: его жена, Морган, выросла во Флинте[33].
В тот вечер в «Ред рустере» Майк сказал одну вещь, которая напомнила мне поучительное замечание Мэри Морони, сказанное почти за четверть века до того – насчет самоограбления и расхищения, – но в более безнадежной тональности:
«Похоже, никто больше не видит в ней страну. Не знаю, видел ли кто-нибудь когда-нибудь вообще, но сейчас точно нет. Мой отец говаривал, что это потому им приходится принять наше появление в их части картины. Мы ее для них разрушили. Все было отлично, пока мы собирали их хлопок, а теперь, когда они должны собирать наш? Им этого достаточно, чтобы сказать: “Ну и хрен с ним, это больше не моя страна. Поменяю правила, хапну что смогу, спрячусь за забором, и гори оно все синим пламенем”».
Майк не видел политического решения. По его мнению демократы предали не только черных, но и саму страну. Либерализм в том виде, в каком практикуется сегодня, стал в той же степени путем к самообогащению, в какой была его противоположность. Достаточно посмотреть на постпрезидентскую подушку для Клинтонов – контракты на блокбастерную книгу, гонорары за выступления в семьсот пятьдесят тысяч долларов, – чтобы понять: конкурирующей идеологии в Америке больше нет. Смысл только один: обогащение. Республиканцы хотя бы в этом честны. Майк видел страну, где люди стали беднее, где им врали, где жить было труднее, и люди понятия не имели, как хоть что-то из этого изменить. Они предприняли беспрецедентный шаг и поставили на высший пост в стране черного интеллектуала, человека, который обещал много, но предложил мало, чья искренняя (допустим) озабоченность была омрачена его же высокомерием, кто наслаждался статусом поп-звезды и плакался о несовершенствах системы, чья политическая дисфункциональность не давала ему быть лидером. Победа Обамы оказалась, вероятнее всего, чисто символической, она лишь ускорила долгий коллапс превращения нашей страны в корпоративную автократию, и неудачи Обамы задрали ставки неизмеримо. Большинство американцев в случае чрезвычайной ситуации не наскребут денег и на неделю расходов. У них вполне весомые причины для страха и гнева; они чувствуют, что их предали, и хотят что-нибудь разломать. Настроение нации вполне гоббсовское: мерзкое, грубое, нигилистичное – и никто не воплощает эти качества лучше Дональда Трампа. Трамп, с точки зрения Майка, не аберрация и не идиосинкразия, но отражение, человек-зеркало, в котором все мы можем увидеть, чем же мы позволили себе стать. Конечно, можно воспринимать этого человека как олицетворение: беззастенчивый расист, магнат недвижимости, воплощающий собой рост белых имущественных прав; самопоглощенный идиот, символ безбашенного социального эгоизма и нарциссизма, который делает нас глупее день ото дня, символ жадности и коррупции столь неприкрытых и эндемичных, что понять их можно лишь как внешнее выражение наших собственных сокровеннейших желаний, – да, его можно так воспринимать, но только если принять его за символ, который нужно расшифровать. Майк же думал, что дело намного проще. Трамп просто ощутил настроение нации, а его конкретным талантом была потребность во внимании столь жадная, столь неослабная, что он готов был рядиться во все и каждый оттенки, диктуемые текущим моментом, как бы ни были они отвратительны, и черт с ними, с последствиями.
