– Все-таки Стейтен-Айленд?

Я не сразу понял, что он обращается ко мне.

– В смысле?

– На Стейтен-Айленде вы родились, а не в Висконсине. Так?

Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде был не столько вызов, сколько подтверждение предательства – его или моего, сказать затрудняюсь. Что тут было говорить? Как объяснить, что я боялся, как бы он про меня неправильно не подумал, и я соврал, давая ему знать, что я не враг, которым он мог бы меня счесть? Остался ли способ донести эту простую маленькую правду через чащу недоверия, выросшую между нами как по волшебству? Если да, то я такого способа не видел.

И потому солгал еще раз.

– А, нет, это не так. Но это долгая история.

Мой ответ, кажется, его не удивил.

– Вы знаете, что можете это исправить. Все, что нужно, – предъявить свидетельство о рождении.

– Никогда раньше не сталкивался с такой проблемой, сэр. Но вам спасибо.

Сам услышал свой несколько воинственный тон, но это получилось ненамеренно. Он отвернулся, видно было, как он подпер щеку языком, подавляя – так я подумал – желание позволить и даже поощрить этот рост напряженности.

– Окей, – сказал он наконец, похлопав рукой по дверной раме. – Надеюсь, машину вам починят как следует. Хорошего дня.

Было воскресенье, и хотя служба эвакуатора работала, мастерская была закрыта. Водитель мне сообщил, что кто-нибудь утром посмотрит машину, перезвонит и скажет оценку. Если это только прокладка, то починят к середине дня в понедельник – конечно, если предположить, что я не слишком долго ехал с выбитой прокладкой. «Потому что если долго, и если вы дали горючему смешиваться с охладителем или с маслом сколько-нибудь длительное время… – он замолчал и посмотрел на меня изучающим взглядом, будто желая угадать, из тех ли я, кто мог бы сделать подобную глупость, – ну, в таком случае ничего заранее сказать нельзя».

Мастерская была на севере Скрэнтона, слишком далеко от отеля в центре, где, предположил водитель эвакуатора, я мог бы захотеть взять номер. Я вызвал такси. Дорога до центра города шла через внешнюю зону промышленных предприятий, пустых складов, акров голого огороженного асфальта, мимо бордюров, крошащихся на улицу, и травы по колено на обочинах. Сами дороги были повыбиты, истыканы ямами, выцветающая желтая разметка и переходы еле намечены исчезающей краской. Видно было небрежение муниципальных властей, а необычайное изобилие осветительных столбов и провисающих черных кабелей штриховало все перспективы, куда ни глянь, но разрухи скрыть не могло.

Мы проехали ряд до невозможности длинных домов, три высоких кирпичных этажа, ряды и ряды разбитых окон. Таксист заметил мой интерес и объяснил, что тут была когда-то великая компания «Скрэнтон лейс», где кружева делали.

Таксист был пожилой человек с грушевидным лицом, утолщенным книзу. У него на голове была вылинявшая таксистская фуражка, а на привинченной к подголовнику табличке читалось имя МАРК.

– Понимаете, мы недалеко отсюда жили, когда я был мальчишкой, – сказал он, приоткрывая пластиковую заслонку в перегородке, чтобы я его лучше слышал. – Итальянцев полно в этих местах, на той стороне реки, которую мы только что переехали.

– Вы итальянец?

– Мои деды все приехали из старой страны. – Он притормозил и показал на улицу справа от нас: – Когда я был пацаном, мы тут на великах гоняли. Вот по этой дороге, и тогда она хорошо забита была. Будто отдельный город тут был. Три смены туда и обратно каждый день, кроме воскресенья. Трафика в сто раз больше, чем сейчас. Работала фабрика двадцать четыре часа шесть дней в неделю, тут делали скатерти, занавески, салфетки – да все, на чем кружева бывают. Там даже боулинг был, можете себе представить?

– В самом деле?

– Ага, в самом деле. У моего дяди Джимми девушка там работала. Однажды она меня с двоюродным братом туда втихаря пустила, и мы там устроили боулинг! Четыре пролета, можете себе представить? Помню эти длинные станины, и шкивы вертятся. А девушки там ходят, пряжу поправляют, и пальцы у них как у пианисток работают. И не только кружева там делали. В войну парашюты ткали, брезент для армии. Это еще до меня было. Даже не знаю, сколько там людей работало. Тысяч десять, наверное, – вы посмотрите, какая она большая, эта фабрика. А утром они все вливались вот в эти бары вдоль дороги. – Он показал на ряд двухэтажных домов с заколоченными окнами слева от себя. – Одна смена пьет «джемесон», другая яичницу с ветчиной доедает перед работой. Трудно вообразить теперь, когда все это начисто вымерло. Но можете мне поверить, не всегда так было, – если себе представляете.

– И давно это было?

– Ну, где-то шестидесятые-семидесятые.

Оставив позади то, что осталось от «Скрэнтон лейс», мы свернули на дорогу, идущую между магазинов, кофеен, фитнес-центра – и все это еще вполне живое, хотя, может, и не слишком.

– Вы меня не поймите неправильно: не то чтобы жизнь тогда была сплошная прогулка в парке. Понимаете, итальянцем быть в этих местах непросто было. Немцы, ирландцы с шотландцами – они нас терпеть не могли. Обзывали тараканами. Самое забавное, если подумать, что мы тут намного раньше их всех появились. Работали на заводах и в шахтах, только, понимаете, мы не умели пробиваться. Не наша это система – все эти профсоюзы, городские советы, такое вот все. Мы все знали, что если нам что-то надо, этим «коза ностра» займется. Для многих этого было достаточно.

– Здесь в силе мафия?

– Ну, сейчас уже нет, но когда я был мальчишкой, тогда да.

Мы снова свернули и проехали мимо многоэтажных жилых башен начала прошлого века. Они разваливались.

– Авторитетом – вот кем стоило хотеть стать. В каждом кармане вот такая пачка наличных. В смысле, я таких знавал некоторых, потому что мой отец помогал вести литературное общество.

– Литературное общество?

– «Литературное общество Данте». Такой социальный клуб был. В смысле, он еще есть, но фактически умер, как и все тут вокруг. Его создали во время Депрессии – учить английскому приезжих из старой страны, хотя, когда я был мальчишкой, в основном там ребят вроде нас учили итальянскому. Ну, и еще бальные танцы, если можете себе представить. Серьезные авторитеты здесь регулярно бывали. И была комната в глубине, где они, понимаете, в карты играли. – Он через зеркало заднего вида посмотрел мне в глаза и прищурился в понимающей усмешке. – Вы меня поймите правильно: я об этом подумывал. Был момент, когда решил, что подходящая для меня жизнь – хорошие костюмы, красивые девушки. Но почти сразу понял, что я не из того теста сделан.

Мы въехали в центр. Кое-где посреди кварталов попадалась еще сильнее запущенная роскошь девятнадцатого века, особняки, воскрешающие Грецию или Рим, спорадические напоминания о давно ушедшей эпохе великого богатства, забитые и зажатые бездумными массивами новых городских строений – эклектика стилей и потертые фасады, украшенные объявлениями о сдаче в наем. Марк показал на мощные, неброские гранитные блоки и арки университета, на пестрые и резкие камни окружного суда, желтоватый известняк здания, которое Марк назвал «Электрическая». На миг здесь, в центре города, на фоне выгорающего предвечернего неба, будто написанного Дэвидом Хокни – груды серебристо-розовых пушистых облаков на васильковой синеве, – Скрэнтон вдруг предстал полностью нарисованным задником к современному ситкому «Офис», – что было моей единственной на тот момент с ним ассоциацией.

– Приехали, – объявил Марк, останавливаясь под навесом отеля.

Вышло чуть меньше семи долларов. Я покопался в бумажнике и протянул ему десятку. Марк взял ее в зубы, вытащив толстый ком долларовых бумажек из кармана рубашки, и стал отсчитывать сдачу.

– Не надо, – сказал я. – Оставьте себе.

Он глянул удивленно, челюсть отвисла – видимо, его изумила моя несоразмерная щедрость. Он решил, что у меня есть деньги, подумал я, когда таксист поблагодарил меня почтительным сдержанным кивком.