Был светлый, мягкий день конца октября. Окружающие холмы пылали осенними красками. И пока мы стояли в ожидании тягача, «крузер» полицейского отделял нас от приливов и отливов дорожного шума, Мэтью повернулся ко мне и спросил – совершенно доброжелательно, как я подумал, – откуда у меня такое имя.

Я по опыту знал, что честный ответ на этот не такой уж редкий вопрос может возбудить подозрения, которых в противном случае могло бы и не быть; мои вполне благонамеренные вопрошатели вдруг туманились от какого-то рефлекторного воспоминания на темы террора. В месяцы испытаний после одиннадцатого сентября, когда простой акт посадки в автобус и платы за проезд становился провокацией и встречался испуганными внимательными взглядами, я усвоил некоторую профилактическую стратегию: «Индия», – говорил я. Это была неправда, имя у меня не индийское. Но я знал, что этот вопрос обычно маскировал любопытство насчет моего происхождения, а, как вы уже знаете, мои родители родились в стране, которая тогда была Индией. Этот ответ имел очевидное преимущество в том, что ассоциировался не с террором, убийством и злостью, обычно всплывающими в общественном сознании при упоминании Пакистана, а скорее с яркими красками и пряными вкусом восхитительных блюд вроде тикка масала, вихрем болливудских групповых танцев и штанами для йоги. Чтобы еще сильнее все запутать, скажу, что на самом деле имя у меня египетское, а в связи с политическим моментом – после нападений вроде тех, которыми подверглись туристы в Луксоре и Шарм-эш-Шейхе, или же случившихся двумя годами позже, во время так называемой «арабской весны», – упоминание Египта могло послужить спусковым крючком для новых вопросов, и в каждом своя волчья яма, которая зачастую ведет к тому самому виду недоверия, которого я всегда остро хочу избежать в первую очередь. Если вам все это кажется паранойей, то я искренне за вас рад. Вас явно не осаждают ежедневные тревоги, как бы вас не приняли не за гражданина республики, а за ее врага. И не обошлись бы соответственно.

Стоя рядом с патрульным Мэтью в окружении разноцветных холмов, тронутый его благотворительной заинтересованностью в судьбе моей машины, и разоруженный благодарностью, я выбрал сложную правду.

– Это египетское имя, – сказал я.

– Правда?

– Мои родители не из Египта родом, но когда мой отец сюда приехал, у него был друг-египтянин с этим именем. До того отец такого имени не слышал, и оно ему всерьез понравилось, так что, когда я родился, он это имя дал мне. Самое смешное, что он его произносит неправильно. Или, по крайней мере, не так, как слышал от своего друга…

– А как его надо произносить?

Я полушутя привел различные произношения моего имени: исходное арабское, никак не похожее на то, как называли меня родители, и отличающееся еще и от того, как выговаривала его учительница, ставившая мне американское произношение. С тех пор оно так и осталось.

– Так почему же ваши родители не могли произнести его правильно?

– Они не говорят по-арабски.

– Они не арабы?

– Да нет, они из Пакистана, хотя фактически родились в Индии. Но это долгая история.

– И вы все переехали сюда из Пакистана, когда вы еще ходили в детский сад?

– Я здесь родился.

Он помолчал секунду, снимая пушинку с жесткого фетрового купола широкополой форменной шляпы. Где-то с наветренной стороны от нас в воздух поднимался сладковатый аромат горящей яблони.

– А где именно родились? – спросил он, внезапно испытующе.

Стало ясно, что я где-то допустил ошибку.

– В Висконсине, – ответил я, и это тоже было неправдой. Хотя почти все детство и отрочество я провел в Висконсине, родился я на Стейтен-Айленде. Но ответ «Висконсин» казался более сильным ходом в этой борьбе вокруг складывающегося у Мэтью впечатления.

– Не бывал, – сказал он. – Я вот как раз эту книгу прочел, «Смутную башню». Слышали о ней?

– Она же в прошлом году «Пулитцера» получила?

– Она просто потрясающая.

– Я знаю автора, Лоуренса Райта. Потрясающий человек.

Я недавно познакомился с Лоуренсом – или Ларри, как он представился, – на читке пьесы, которую он написал об итальянской журналистке Ориане Фалаччи. Потом мы разговаривали – не думаю, чтобы он эту встречу запомнил. Я его спросил тогда, не глубже ли на самом деле его сочувствие фраппирующим взглядам Фалаччи на ислам, чем он позволил себе показать в написанной им пьесе. Короче говоря, я преувеличил свою симпатию (и свою близость) к этому знаменитому писателю с очевидной целью просигналить свое дружелюбие, чтобы патрульный Мэтью отдалился от подозрений, которые, как я уже боялся, в настоящий момент у него возникли.

– Вы знаете, – продолжал он, – я ж вообще не знал, что человек, возглавлявший всю ту команду угонщиков, был из Египта. Я почему-то думал, что он из Ирака. А оказывается, там из Ирака никого не было. Ни одного человека. В основном это все саудовцы. А Атта, Мохаммед Атта, руководитель всей группы, он был из Египта. Даже из Каира. – Вот так быстро мы через лучшего друга моего отца перешли к теме Атты. – Мой дед был в Каире во время мировой войны. У нас есть его фотография на фоне пирамид. В детстве я мечтал поехать туда, когда вырасту, постоять, где дед стоял. Понятия не имел, какая же у них к нам ненависть. – Я прикусил губу – в буквальном смысле слова – и кивнул, надеясь, что мое молчание сойдет за почтительное. – Должен сказать про тех парней, что вообще воплощение зла, – продолжал полисмен Мэтью, – после этой книги я почти стал их понимать. Не поймите меня неправильно, не то чтобы у меня появилось сочувствие к ним или к им подобным. Звери – они звери и есть. Но… понимаете, когда видишь, что происходит у них в странах и как для них все перемешалось, когда видишь, как там людям трудно жить, – ну, начинаешь понимать, каким они видят мир. Понимаешь, как они приходят к мысли, что во всем виноват Диснейленд.

– Диснейленд?

– Ну, да. Атта – он ненавидел Диснейленд. Считал, что Америка превращает мир в парк развлечений.

Секундой раньше я не знал, не лучше ли мне помолчать; теперь был уверен, что это совершенно необходимо. Он закидывал крючок, и тон его уже не был декларативен, он замирал к концу фраз с показным дружелюбием следователя на допросе:

– Я в том смысле, что начинаешь почти понимать таких людей – понимаете, о чем я?

– Понимать, вы говорите? Ну, не знаю.

– Я знаю. Действительно знаю. – Он снова замолчал и посмотрел на меня – как я подумал, взглядом, более четко подчеркнувшим конусно-миндалевидную форму его глаз. – Вы знаете, что он, когда возвращал девятого сентября свой прокатный автомобиль, позвонил в агентство сказать, что горит индикатор масла? Можете себе представить? Ему плевать было на три тысячи человек, которых они убили, но он беспокоился о следующем, кто арендует этот автомобиль. Как вам такое? Покажи такое в кино, я бы не поверил.

– По вашему рассказу, книга поразительная, – сказал я после краткой паузы.

– Это да, – сказал он рассеянно. – Надо бы мне позвонить, проверить, что эти ребята уже едут.

Шляпа вернулась на голову, и он пошел к своему водительскому сиденью звонить.

И еще говорил по телефону – пробивая меня по базе, как я решил, – когда подъехал эвакуатор «Марек авторемонт». Водитель оказался низеньким коренастым человеком в джинсовом комбинезоне, лицо все в гноящихся угрях. Наклонился к мотору посмотреть.

– Ага, – сказал он. – Головную прокладку выбило.

– Но вы ведь можете это починить?

– Не вопрос.

Я обернулся к полицейскому «крузеру». Патрульный Мэтью сидел, наклонив голову, телефон возле уха.

Водитель эвакуатора подогнал свою машину и опустил платформу. Прицепили тросы, завизжала лебедка и втащила мою машину на платформу. И только когда мой автомобиль уже погрузили и выровняли – и мы сели в кабину эвакуатора, чтобы ехать, – патрульный Мэтью наконец вышел из своей машины и подошел к окну водителя эвакуатора. Они с водителем заговорили о ком-то, кого оба знали, меня Мэтью не замечал. Я смотрел вперед и отвечал ему тем же. Когда их разговор подошел к концу, полицейский положил руку на край окна и заглянул внутрь: