Рашад взглянул на Рафика и увидел в его лице что-то другое. Дело было не только в прошедших годах. Он не сильно изменился за десятилетие с тех пор, как Рашад видел его в последний раз. Но в выражении его лица появилась жесткость, которой раньше не было. Теперь он выглядел более мужественно. И он направлял лук со стрелой прямо на него.

- Беги давай. Убирайся отсюда к чертовой матери. Я задержу этих двоих, - сказал Рафик.

Рашад не мог поверить своим ушам.

- Какого хрена ты делаешь? Ты отпускаешь этого ушлепка?

- Нет, блядь, не отпускает! - Стив рванул за убегающим подростком.

Стрела просвистела мимо него и вонзилась в соседнее дерево, когда он скрылся в лесу.

- Ты теперь в своих братьев стреляешь? Отпускаешь этих белых дьяволов? Что, блядь, с тобой случилось? - сказал Рашад, садясь и держась за ногу.

- Со мной случилось? Да ничего со мной не случилось. Это вы тут убиваете невинных людей! Не могу поверить, что вы опять за это взялись. Я думал - я надеялся - что вы, не знаю, переросли это безумие. Выплеснули яд, выпустили пар из системы.

Рашад нахмурился и покачал головой.

- Нет-нет, брат. Из революции не вырастают.

Рафик опустил лук и посмотрел Рашаду прямо в глаза.

- Какой, блядь, революции? Что ты несешь? Никакой революции нет! Эти дети не имеют никакого отношения к нашему угнетению! Они получили от него выгоду? Да, но это не их вина.

Рашад, морщась от боли, приподнялся на локтях.

- Это их вина, когда они ничего не делают, чтобы это исправить!

- А что бы ты делал, если бы ситуация была обратной и твоя семья получила выгоду от красной черты^[70], дискриминационных практик найма и лучшего образования? Ты думаешь, было бы справедливо, если бы ублюдки охотились на тебя за то, что сделали твои прапрадеды, или деды, или даже родители? Эти гребаные детишки невиновны, а вы их убиваете просто ради своего, пиздец какого, ненормального кайфа! Это, блядь, не имеет никакого отношения к освобождению черных. Это не то, о чем говорили "Черные пантеры"!^[71] Это не то, чего хотели Стокли Кармайкл^[72]или Малкольм Икс. Это все ради того, чтобы ты воплотил свои собственные больные, извращенные садистские фантазии.

- Твое-то какое, на хрен, дело? И что ты вообще здесь делаешь? - Рашад огляделся, почти ожидая, что из-за деревьев на них обрушится отряд спецназа в бронежилетах.

Но единственным движением были порывы ураганного ветра, хлещущего по деревьям.

- Потому что вы убили Алисию, заставили меня убить ее - просто чтобы получить свой кайф, больной ублюдок!

Рашад покачал головой.

- Никто тебя ни к чему не принуждал. Ты хотел быть с нами, и это была цена. Вот, о чем говорил Элдридж Кливер. Никому нет дела до маршей и протестов. Им насрать, пока не начинают падать белые тела. Мы бунтуем - они говорят, что нам не следует прибегать к насилию, что мы вредим своему же делу. Мы маршируем - они говорят, что мы слишком мешаем. Мы встаем на колено - они говорят, что мы проявляем неуважение. Они просто хотят, чтобы мы страдали и умирали тихо. Они не хотят нас слышать. Они не хотят на нас смотреть. Единственный способ привлечь их внимание - когда эти ублюдки начинают подыхать! Какого хрена, по-твоему, никто не обращал внимания, когда крэк наводнил наши улицы? Их решением было сажать нас и стрелять на улицах, чтобы целое поколение черных мужчин выросло без отцов, но когда они сами подсели на "Kсанакс" и "Перкоцет", вдруг все стало про лечение и реабилитацию. Когда это они - это эпидемия. Когда это были мы - это была война. Ну так теперь мы приносим войну этим ублюдкам!

Рафик покачал головой.

- Что печально, ты действительно во все это веришь. Скажи мне, брат, какое отношение Алисия имела к твоей войне? Какое отношение к ней имеют эти дети?

- Слушай, я истеку кровью насмерть. Кажется, ты попал в артерию. Помоги мне встать, мужик. Отведи меня в хижину, - сказал Рашад, протягивая руку. Рафик снова поднял лук. - Давай, мужик! Помоги мне встать! Ты сказал, что ты не убийца, но готов дать мне умереть здесь? Помоги мне добраться до хижины, а потом можешь вызывать полицию или что там считаешь нужным, но мне нужна "скорая".

Рашад снова протянул руку. Рафик повесил лук на плечо, затем наклонился и взял Рашада за руку.

- Извини за это, брат, - сказал Рашад и вонзил топорик, который держал в свободной руке, в ногу Рафика.

- Господи Иисусе! - заорал Рафик и упал на спину, хватаясь за ногу, у которой теперь не хватало пальцев.

Кончик его кеда "Converse All Star" остался в грязи, истекая кровью из половины стопы, оставшейся внутри.

- Ты даже взываешь к белому богу своим последним вздохом. Видимо, не все родственники - родня. Разве не так, братан? Ты меня разочаровал, чувак, - сказал Рашад, подползая к тому месту, где в грязи извивался Рафик, все еще крича и ругаясь. Рашад поднял топорик. - Передай привет Алисии.

Он опустил лезвие в центр лица Рафика, расколов его пополам.

31.

Эмили улыбалась. Антуанетту изувечили. Альваро искалечили. А Эмили улыбалась. Если бы он мог, Альваро отвесил бы ей оплеуху.

Он знал, что она видит в нем избалованного красавчика. Его внешность и популярность в ее глазах были обвинительным приговором. Но она ничего о нем не знала.

Она не знала, что его семья бежала из Колумбии, когда ему было всего десять, после того как его отец, уважаемый журналист, написал разгромную статью, назвав имя, которое называть не следовало, и картели назначили награду за его голову.

Они оставили в Колумбии все, кроме одежды, что была на них в тот момент, спасая свои жизни. Первые три года в Америке они жили в страхе. Альваро не разрешали ходить в школу, а отец, чтобы содержать семью, перебивался случайными низкооплачиваемыми работами, где ему подкидывали наличку в конверте. Они превратились из граждан верхушки среднего класса Колумбии в беженцев в чужой стране, балансирующих далеко за чертой бедности.

Только когда Альваро исполнилось тринадцать, ему наконец разрешили пойти в государственную школу. Семья получила гражданство, и отец вернулся к работе журналистом, но они никогда не переставали оглядываться через плечо. Он избегал более популярных видов спорта - баскетбола, футбола, бейсбола - всю старшую школу и колледж, из страха, что игру покажут по телевизору, и картель найдет его и его семью. И теперь, несмотря на все эти предосторожности, он все равно должен был умереть.

- Принеси соковыжималку и приспособление для сердцевины, - сказал гигант.

Широкая радостная ухмылка молнией скользнула по ее лицу. Это была ухмылка хулигана, собирающегося дать зануде щелбан. Альваро никогда не испытывал к Эмили неприязни. Ему не была близка вся ее готическая/эмо-эстетика, но какой-то искренней нелюбви к ней он не питал. Честно говоря, он почти о ней не думал. Но когда она вприпрыжку вернулась в гостиную с соковыжималкой для апельсинов и приспособлением для яблок, а также теркой, которую здоровяк даже не просил, Альваро возненавидел эту девушку сильнее, чем любого другого человека на Земле. Сильнее, чем картель, угрожавший жизни его семьи, даже сильнее, чем троих убийц, ворвавшихся в их хижину и вырезающих его друзей.

Эмили протянула соковыжималку здоровяку в маске с американским флагом. Он покачал головой.

- Не-а. Это твоя фантазия. Ты и делай, - сказал он, указывая молотком на Антуанетту.

- Эмили, не надо! Ты не можешь этого сделать! Она твоя подруга! Твоя подруга! - заорал Альваро.

Эмили повернулась и посмотрела на него, все еще улыбаясь. Он не узнал ее выражения. Он вообще не узнал Эмили. Радостно-убийственный блеск в ее глазах, в этой сардонической ухмылке, был не похож ни на что, что он когда-либо видел на человеческом лице. Это было не похоже ни на одно выражение, которое человеческое лицо вообще способно изобразить. Он вздрогнул. Кожа показалась ему слишком тонкой, слишком свободно натянутой на тело, будто под нее заполз холодный сырой сквозняк.