– Вроде как новенький стал, – хмыкнул Джон.

– Точно, будто дачники подсуетились, – рассмеялась Мими и двинулась дальше в гору.

Вскоре сквозь туман проступило небольшое, обнесенное оградкой кладбище под вишней.

– Стой! – вскрикнула Мими и подхватила Хильди, не дав ей наступить на бурые заросли ядовитого плюща. – Надо бы травануть эту дрянь, а то летом так разрастется – не продерешься.

– Хорошо, что мама не видит, – буркнул Джон. – Такой бы шум подняла!

– Твоему отцу, да и всем родичам, лежать в такой отраве тоже мало приятного.

Малышка обернулась к склону и закричала:

– Пропал! Дом исчез!

– Да его просто закрыл туман, милая, – хохотнул Джон и посадил дочку на плечи. – Ты лучше глянь на ивы. Видишь, на них желтые сережки? Скоро зазеленеют, и весна нагрянет раньше, чем мы успеем штаны подтянуть.

Они подошли к ограде и стали осматривать повреждения. Большинство каменных глыб стояли как вкопанные, оплетенные крепкой сеткой виноградных лоз.

– А знаешь, мне даже нравится, – вдруг сказала Мими.

– Что? – обернулся Джон.

– Быть такими, какие мы есть, – просто ответила она.

Когда весеннюю слякоть сменила мошкара, а мошкару – комары, Боб Гор приехал к ним снова. И снова.

До Муров доходили слухи об аукционах. С каждой неделей туда приезжало все больше людей, очарованных романтикой сельской жизни. Сами того не ведая, они становились частью слепой силы, которая уже много лет уродовала здешние места, срезая холмы бульдозерами ради трейлерных парков и модульных домиков в псевдодеревенском стиле. Часть новых жителей каждое утро ездила на работу почти до самого Бостона. Другие находили место на сверкающих заводах из стекла и стали, которые один за другим вырастали вдоль тридцать седьмого шоссе, тянущегося на юг. По выходным с шоссе накатывали новые волны дачников в легких курортных нарядах. Они наводняли лавку Линдена, охали над ценами на овощи и с энтузиазмом скупали яркие пластиковые мячи, крутящиеся вертушки и надувных слоников, которые так нравились Хильди.

Когда приезжал Гор, Джон вел его в подвал под амбаром. Там, в огромном полутемном пространстве, за целый век накопилось много добра: покосившиеся кресла-качалки, столы на трех ногах, зеркала в паутине трещин, проржавевшие насквозь прессы для яблок, инструмент, которым уже давно никто не пользовался.

– Как думаешь, Бобби, долго еще люди будут покупать весь этот хлам? – спросил Джон однажды.

– Иногда и сам удивляюсь, – признался Гор, затягиваясь сигаретой и наблюдая, как дым тянется к паутине под потолком. – Перли, конечно, настоящий волшебник, но все же…

– Не понимаю таких людей. Им что, весной больше заняться нечем, кроме как по аукционам шастать?

– Ну, они не фермеры, – сказал Гор. – Хотя диву даешься, глядя, как в субботу вся эта городская публика валом валит на Центральную площадь. Да, в городках вокруг народу все больше, и те, кто просто на выходные приехал, не знают, чем заняться в субботу. Газон подстригут, мусор на свалку вывезут, на комаров поворчат, и все. Но какого черта? Думаю, Перли прав – на аукционах они вроде как при деле.

– Не скажу, что их денежки лишние, – заметил Джон.

– Перли говорит – это обычная купля-продажа в лучших американских традициях, а мы им устраиваем шоу покруче дискаунтера, где они торчали бы по субботам в городе. Видать, некоторым деньги карман жгут.

– Ты что, собрался патрульную тачку позолотить? – усмехнулся Джон, вытаскивая из груды хлама старую каменную раковину и кивая Гору, чтобы тот взялся с другого конца.

– Людей прибавилось, – пояснил Гор. – У меня уже пятеро сотрудников.

– Пятеро?! – удивился Джон.

– Как говорит Перли, профилактика – лучшее лечение, – сказал Гор, проводя ладонью по серому камню. – Я тебе говорил про Маджетта, а теперь с нами еще и Джимми Уорд, Сонни Пайк, Джим Кэрролл и твой сосед Микки Когсвелл.

– Суровые ребята, – хмуро заметил Джон.

– Перли говорит, – Гор поднял взгляд на Джона, – что такие парни и делают Харлоу местом, где люди хотят растить сыновей.

Джон взялся за свой край тяжелой раковины, и они вдвоем дотащили ее до грузовика.

– Когда ты наконец приедешь посмотреть на нашего мастера? – спросил Гор. – Он настоящий волшебник. Заколдовывает толпу так, что люди потом и сами не понимают, как расстались с деньгами.

– Да ладно тебе, Бобби, – сказал Джон. – Ты и так каждый четверг приезжаешь к нам и пересказываешь все его хитрые фразочки за неделю. Зачем нам еще на него смотреть?

Весной у Муров не было ни минуты покоя, ведь в эти дни закладывался фундамент их жизни на весь следующий год. Джон перепахал и заново засеял травой дальний участок пастбища, где все заросло маргаритками и одуванчиками. Мими привела в порядок яблоневый сад – обрезала деревья и опрыскала их от вредителей. Джон прошелся бороной по грядкам, удобрил огород, подготовил новый участок под тыквы. Мими и Хильди посадили овощи, бережно вдавливая семена во влажную землю руками. С окон дома сняли зимнюю теплую пленку, повесили для Хильди качели и приладили старую покрышку. Разбили цветники перед домом и на участке через дорогу – его по-прежнему называли маминым садом, хотя теперь уже не Ма, а Мими срезала цветы для продажи церкви. И конечно, главной заботой оставались коровы, все семь голов. Каждое утро их доили, выгоняли на пастбище, а вечером гнали обратно и доили снова.

Хильди неотступно следовала за родителями. В коровнике она устраивалась на своей табуретке, держась подальше от хвоста норовистой Санни, и то забрасывала взрослых вопросами, то беззаботно мурлыкала себе под нос. Джон и Мими работали молча, лишь изредка отвечая дочке. Прижавшись лбами к теплым бокам животных, они постепенно погружались в знакомый умиротворяющий ритм доения.

Они прожили в браке больше десяти лет, прежде чем родилась Хильди. Шустрая светловолосая девочка была так непохожа на родителей, что Ма постоянно подшучивала: мол, подкидыш ты, дитя одуванчика. Джон и Мими мечтали о большой семье. Им казалось это само собой разумеющимся – пустить побеги, продолжить род. Когда они поженились, молоко хорошо продавалось и все казалось возможным. Да и потом, когда дела пошли хуже, они приняли бы детей с радостью, будь на то воля судьбы. К моменту рождения Хильди их мечты уже поблекли, превратились в почти забытую боль – не столько от тоски по ребенку, сколько от ощущения, что естественный ход вещей обошел их стороной, словно яблоню, которая красиво цветет, но не приносит плодов.

Джон и Мими всегда работали вместе – в поле, в лесу, в хлеву, – действуя слаженно и понимая друг друга без слов. С рождением Хильди в их распорядке мало что изменилось: они брали младенца с собой или оставляли спать под присмотром бабушки, которая к тому времени была уже слишком немощна, чтобы ухаживать за ребенком, но еще могла ударить в гонг, когда девочка просыпалась. Пока Хильди была совсем крошкой, Мими носила ее за спиной или привязывала к колышку, словно козленка. Когда же та подросла, то всегда держалась поблизости – как будто так и надо. И как-то незаметно, без лишних слов и обсуждений, присутствие ребенка стало приносить им ощущение полноты жизни и даже, возможно, счастья.

Как всегда по весне, когда природа наполняла их силами и пробуждала к новым мечтаниям, семья обсуждала планы и перемены за ужином. В тот год много говорили и об аукционисте – как и в весеннем пробуждении природы, в его появлении было что-то волнующее. Это даже примиряло их с визитами Боба Гора, который частенько заезжал рассказать, что происходит за пределами фермы.

Они подумывали убрать большой центральный камин и устроить настоящую ванную комнату с большой ванной и электрическим водонагревателем. Если бы Мими удалось подработать уборкой у новых дачников или продать побольше цветов… Если бы Джону дали еще немного часов на грейдере или снегоуборщике или перепала бы пара подработок у Когсвелла – тогда они смогли бы себе это позволить.