– А я всегда говорила, – заявила Ма, – что все эти люди едут сюда, потому что именно здесь зарождалась Америка. Приезжают – и понимают: вся их суетная жизнь гроша ломаного не стоит.
– А сама пялишься на всех этих щеголей в телевизоре, будто они слово Божье проповедуют, – поддразнил Джон.
– Что же мне делать, если ноги мои никуда не годятся – две палочки, а не ноги! – всплеснула руками Ма.
– Если бы с аукционов выходило чуть больше денег, – сказала Мими, – может, и справились бы мы с ванной.
В итоге они, как всегда, решили, что перемены подождут до тех пор, пока деньги не окажутся у них в руках.
Одним субботним утром любопытство все-таки пересилило. Отложив все дела, Джон, Мими и Хильди прихватили кусок мыла «Айвори», отправились к пруду и устроили себе почти праздничное умывание. Затем, чистые с головы до ног, они переоделись: Джон в свежие брюки цвета хаки, Мими в цветастую юбку и блузку лимонного цвета, Хильди нарядилась в пусть не новое, но очень милое платье в горошек, доставшееся от одной из дочек Когсвеллов. Мими помогла Ма: обтерла ее влажной губкой, натянула на опухшие ноги гладкие лизелевые чулки[2] и застегнула черные выходные туфли.
Мими любила ездить в город, хотя никому этого не показывала и все время сомневалась, уместна ли ее одежда и как бы не ляпнуть чего глупого. Она хорошо помнила взгляды, которыми ее встретили, когда она только появилась в Харлоу, – и яростно расчесывала волосы, будто это могло смягчить морщинки вокруг глаз и снова сделать ее семнадцатилетней. Теперь, когда молодость была позади, ей бы не помешало немного восхищения.
Хотя родилась Мими совсем рядом, в соседнем Поултоне, в Харлоу она всегда чувствовала себя чужой. Муж ее не охотился и не играл в покер, она не пекла пироги для церковных ярмарок и не ходила на женские посиделки. Пока ее ровесницы растили детей, обустраивали дома и варили варенье, Мими только и делала, что сажала огород, доила коров и колола дрова. «Детей-то нет, – шептались соседки за пяльцами. – Больно красивая». Когда у всех дети заканчивали школу, Мими наконец возилась с младенцем. Соседи обзаводились современными кухнями и центральным отоплением, а она все так же готовила на дровах, жила без излишеств – и находила, что так даже лучше. Они с Джоном продолжали поставлять цветы для церкви, как делала это Ма, но на воскресные службы предпочитали не ходить.
Спроси кто-нибудь Мими, она ответила бы, что дружит с Агнес Когсвелл. Летом Когсвеллы были их ближайшими соседями. Несколько раз в году – как минимум, в сезон черники и под Рождество – Мими наведывалась в гости и проводила у соседей весь день с утра до вечера. Иногда Агнес звонила поболтать или поделиться свежими сплетнями. Как и Мими, она не была модницей, но не потому, что не пыталась. Беда Агнес заключалась в том, что она во всем перегибала палку и этим только отпугивала людей. Мими же ценила ее сердечность и любила бывать в шумном доме, где постоянно царили гвалт и беготня шестерых детей разного возраста.
Муры молча ехали вчетвером в тесной кабине старого зеленого пикапа, подпрыгивая на ухабах пыльной дороги в город. Ма пыталась устроиться поудобнее, Джон и Мими думали каждый о своем, Хильди дрожала от предвкушения. Аукцион устраивали на Центральной площади, там же, где проводили свои аукционы пожарные. Хотя они приехали рано, дорога, огибавшая зеленую лужайку, была со всех четырех сторон плотно заставлена машинами, а возле помоста с товарами уже собралась толпа.
– Шарики! – закричала Хильди и рванула вперед, пока остальные неспешно подходили к месту аукциона.
Местных жителей было наперечет, толпа состояла почти сплошь из приезжих. Девочки в розовых костюмчиках и новеньких кедах со звездочками, мальчишки в джинсах с иголочки, тощие парочки в мешковатой одежде, полные дамы, увешанные браслетами, и несколько солидных антикваров в темных пиджаках.
– Папа, ну пожалуйста! – взмолилась Хильди. – Мне очень нужен шарик!
Воздушные шары продавал Маджетт. Делая вид, будто Маджетт не пропадал неизвестно где последние двадцать лет, Джон молча выложил тридцать центов за шарик.
– Только держи крепче, – предупредил Маджетт. – Улетит к облакам, и поминай как звали. Пропадет как непослушный ребенок.
На бедре у помощника шерифа болталась черная кобура – один в один как у Гора, когда тот выезжал на вызов.
– Неужели и для торговли шариками нужна пушка? – насмешливо спросил Джон.
– Всякое бывает, – тихо отозвался Маджетт, даже не улыбнувшись.
Он расправил плечи. Глаза темные, мутные, словно угли, а некогда рыжие волосы давно выцвели и потемнели, словно нечищеная медь.
Джон покачал головой, усаживая Ма на стул.
– Рэд всегда таким был. Еще в школе. Посмотрит на кого – и тот уже ерзает на месте, сам не зная почему.
Мими пристроила костыли Ма к спинке стула.
– Способный был парень, – вздохнула Ма. – Библию знал наизусть, цитировал лучше пастора. И голос делал похожим на пасторский, аж жуть брала. Ох и нахал же был.
– Злишься до сих пор, что он тогда от тебя сбежал, – засмеялся Джон.
Ма махнула рукой.
– Хороший мальчишка, только слишком о себе возомнил. Все рвался из Харлоу, едва из коротких штанишек вырос.
– Видать, понял, что остальной мир не лучше, – сказал Джон. – Не знаю никого, кто бы радовался, что он вернулся.
– Фанни рассказывала – жена у него из Манчестера, – добавила Мими. – Уже и животик видно.
– Вот уж не думал, что он станет отцом. – Джон поставил ногу на стул и оперся локтем о колено. – Не позавидуешь этому ребенку. В школе у Маджетта была собака, помнишь, Ма? Пегая гончая. Он все пытался сделать из нее убийцу. Дрессировал как мог, хотел превратить в зверя. А она только хвост поджимала да дрожала. Мы все толпились вокруг, пялились во все глаза, глядя, как Рэд мучил собаку. Зимой как-то спустил ее в колодец. В другой раз затащил на крышу школы и столкнул вниз. В конце концов прикончил – скормил битое стекло. Притащил к школе в тележке, чтоб все видели, как она кровью харкает.
– Многие в детстве буйными были, – сказала Ма. – Может, ребенок его смягчит. Знаю одного такого парня – стал мягче винограда.
Глаза ее живо бегали по сторонам, составляя странный контраст с неподвижным телом.
– Ну что, молодежь, ступайте посмотрите, что там продают, – сказала она. – Вижу кровать, вроде резная.
Джон с Мими и Хильди направились к помосту и стали бродить среди выставленных вещей.
– Похоже, все сараи в этом году вычищены, – заметил Джон.
– Как такая кровать могла оказаться в сарае? – удивилась Мими, проводя ладонью по резной спинке, гладкой и отполированной. – Это тебе не хлам. Добротная вещь!
Хильди тем временем заметила старую красную тележку и моментально по-хозяйски устроилась в ней, ласково трогая рукой ржавый ободок.
– Ну хоть что-нибудь самое маленькое? – с надеждой попросила девочка.
Родители заранее предупредили, что ничего покупать не будут.
– Думаю, выйдет недорого, – пробормотала Мими.
– Поглядим, – отозвался Джон и пошел обратно к Ма.
Хильди последовала за отцом, волоча тележку. Потом опять залезла в нее и принялась все испытывать: встала на колени, села, покрутила ручку, проверила колеса. Над ее головой покачивался зеленый шарик.
Толпа оживилась. На крыльце старого дома Фоуксов появился Перли Дансмор – высокий, как Гор, но более подтянутый и стройный. Даже в расстегнутой красной клетчатой рубашке он выглядел очень официально на фоне расслабленной субботней публики. Худощавый, загорелый, с тонкими чертами лица, он стоял, засунув руки в карманы, и внимательно всматривался в толпу.
Над его головой под крышей крыльца тянулась старинная резьба – ее ажурные узоры прятались под коричневыми плетями глицинии. Еще выше, на крыше, под острием громоотвода, виднелся флюгер с фигуркой рыси, которая чуть покачивалась на легком ветру. У ног аукциониста сидела собака – молодой золотистый ретривер – и дружелюбно помахивала хвостом.
