— Василий, ты сегодня сам не свой, — сказал я, когда он в пятый раз поправил салфетку на столе.

— Волнуюсь, ваше благородие, — ответил он, не поднимая глаз. — Вы часто пропадаете, а мне… мне не по себе.

— Всё будет хорошо, — сказал я, хотя сам не был в этом уверен.

— Дай Росс, — вздохнул он и вышел.

За ужином я сказал:

— Через две недели мы едем в столицу. Межакадемический турнир.

Арина обрадовалась, засыпала меня вопросами. Кто едет, где остановимся, какие там порядки, будут ли зрители, можно ли будет погулять по городу. Лиля молчала, задумчиво глядя в окно, и я заметил, как её пальцы, сжимавшие кружку с чаем, чуть заметно дрожат.

— Ты чего? — спросил я.

— Боюсь, — ответила она. — Столица — это не академия. Там другие правила, другие люди. И Кленов там будет.

— Кленов будет, — согласился я. — Но мы справимся.

— Ты так уверен?

— Уверен.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я не замечал раньше. Не благодарность, не надежда. Спокойствие и доверие.

После ужина я поднялся в кабинет. Василий уже растопил камин, и огонь, весело потрескивая, отбрасывал на стены пляшущие тени. Я сел в кресло, достал визитку Каракуртова и долго смотрел на неё, переворачивая в руках.

Каракуртов Тимур Арсенович. Отставной следователь. Человек, который знал моего деда. Человек, который мог сказать, кто на самом деле охотится на мой род.

Я положил визитку на стол и подошёл к окну. За стеклом было темно, только редкие фонари у ворот разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом. Где-то в парке ухала сова, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину.

Я достал мобилет, посмотрел на экран. Номер был выгравирован на визитке красивым, каллиграфическим почерком. Я набрал номер.

Гудки были длинными, тяжёлыми, и в тишине кабинета они казались особенно громкими. Я слышал, как потрескивает камин, как где-то внизу Василий гремит посудой, как за окном шумит ветер.

На четвёртом гудке трубку взяли.

«Каракуртов слушает», — голос был низким, хриплым, с кавказским акцентом, который я сразу узнал. В этом голосе чувствовалась сила, уверенность, привычка повелевать.

«Вас рекомендовал Алексей Львович, — сказал я. — Меня зовут Андрей Росомахин. Мне нужна встреча в столице».

Пауза. Тишина в трубке стала такой плотной, что я слышал, как где-то далеко лает собака, как скрипит половица в коридоре, как бьётся моё собственное сердце.

«Я ждал вашего звонка, барон», — наконец ответил Каракуртов. — «Приезжайте. Я помогу. Но сначала выслушайте меня. Ваша фамилия… она кое-что значит для людей, с которыми я общаюсь».

Я напрягся.

«Что значит?» — спросил я.

«Ваш дед, — голос Каракуртова стал тише, будто он боялся, что его подслушают. — Ваш дед знал то, что должен знать и вы. О гильдии. О заказчике. О том, кто на самом деле охотится на ваш род».

«Говорите», — я сжал мобилет так, что пластик затрещал.

«Не по телефону, барон. Не по телефону. Приезжайте. Я скажу всё, что знаю. Но поторопитесь. Время работает не на вас».

Связь прервалась.

Через несколько минут в дверь постучали. Василий принёс плотный конверт с печатью Каракуртова и сообщил, что его доставил курьер из столицы. Я убрал письмо во внутренний карман куртки, решив вскрыть его после возвращения.

Я смотрел на мобилет, потом на тёмное небо за окном.

«Дед? — мысленно, сам у себя, переспросил я. — Какой дед? У этого тела дед умер давно».

Ответа не было. Только ветер гулял по пустому парку, да где-то вдалеке перекликались совы. Я убрал мобилет в карман, подошёл к камину и долго смотрел на огонь, пока угли не прогорели и не остался только пепел.

Будильник зазвонил ровно в семь, и я, не дожидаясь второго звонка, сел на кровати, прогоняя остатки сна, который был тревожным и неглубоким, полным обрывков лиц, голосов и неясных, пугающих образов, растворяющихся при пробуждении.

Я оделся быстро, на ходу застёгивая рубашку, и спустился вниз.

В столовой уже сидели Арина и Лиля. Арина листала какой-то журнал, который выписывала из столицы, и что-то комментировала, тыкая пальцем в яркие картинки. Лиля пила чай, глядя в окно.

— Доброе утро, — сказал я, садясь на своё место.

— Доброе, — ответила Арина, не отрываясь от журнала, но я заметил, как её пальцы чуть заметно замерли на странице. — Ты сегодня какой-то задумчивый. Не выспался?

— Выспался, — ответил я, берясь за чашку с чаем, который Василий поставил передо мной ещё до того, как я успел попросить. — Думаю о столице.

— Ещё две недели, — Арина отложила журнал и посмотрела на меня внимательно, изучающе, будто пыталась прочитать что-то на моём лице. — Успеешь надуматься.

— Не в этом дело.

— А в чём? — спросила она, и в её голосе прозвучало любопытство.

Я не ответил. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что сам ещё не до конца понимал, что именно меня тревожит. Письмо Каракуртова лежало в кармане куртки, нераспечатанное, и я ждал момента, когда можно будет прочитать его наедине, без лишних глаз и ушей. Арина, заметив моё молчание, хотела спросить ещё, но в этот момент в столовую зашёл Леонид.

Он был в своей обычной форме, с сумкой через плечо, и выглядел сосредоточенным, даже суровым — брови сдвинуты, губы сжаты, на лбу залегла глубокая морщина. Похоже, он уже успел прочитать новости из столицы, которые прислал ему отец, и теперь обдумывал их, прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

— Доброе утро, — сказал он, садясь на свободный стул, который стоял между Ариной и Лилей. — Игорь сказал, что будет на арене после обеда. У нас сегодня тренировка.

— Я помню, — кивнул я, отхлёбывая чай.

— Вы слышали новость? — Леонид понизил голос, хотя в столовой кроме нас никого не было, и это движение, почти заговорщицкое, заставило Арину поднять бровь. — Говорят, в столицу приезжает комиссия из Европы. Будут смотреть на турнир, отбирать лучших для международных соревнований.

— Откуда ты знаешь? — спросила Арина, и в её голосе прозвучало сомнение, смешанное с любопытством.

— Отец написал, — ответил Леонид, доставая из кармана мобилет и показывая нам экран, на котором было видно длинное, подробное сообщение от графа Аурелиева. — У него есть знакомые в министерстве. Говорит, что это большая честь, но и большая ответственность. Если мы покажем себя, то сможем поехать на гранд-финал, в этом году он проходит там.

— Сначала нужно выиграть турнир, — сказал я, возвращая ему мобилет, хотя в душе понимал, что Леонид прав — это действительно был шанс, которого у нашей команды могло больше не быть. — А потом уже думать о Европе.

Леонид кивнул, убирая мобилет в карман, но по его глазам было видно, что он уже прокручивает в голове возможные варианты, соперников, тактики, просчитывает каждый шаг, каждое движение. Он был из тех, кто не упускал возможностей.

Василий подал завтрак, и мы ели молча, каждый думая о своём. Арина о предстоящем уроке магии огня, Лиля о том, как не ошибиться перед строгим преподавателем, Леонид о предстоящей тренировке, я о письме Каракуртова, которое лежало в кармане куртки и ждало своего часа.

Первая пара была историей магии. Преподаватель, сухой старик с монотонным голосом, который, казалось, мог усыпить даже самого бодрого студента, рассказывал о реформах Кречетова-Третьего, о том, как император объединил разрозненные магические школы в единую систему, создав академии по всей России. Я слушал вполуха, его голос, ровный и скрипучий, словно несмазанная дверь, навевал тоску, и я с трудом удерживал глаза открытыми. Мои мысли были далеко — в столице, куда мы должны были ехать через две недели.

Именно в этот момент, когда я уже почти погрузился в тягучую, вязкую дремоту, я заметил, что кто-то на меня смотрит.

Парень сидел на третьем ряду, у окна. Я никогда раньше не видел его — бледное, ничем не примечательное лицо, тёмные волосы, серые глаза, которые смотрели на меня с холодным, профессиональным интересом, совсем не похожим на любопытство новичка или случайного прохожего. Он не отводил взгляда, когда я посмотрел на него, только чуть приподнял бровь, будто проверял, заметил ли я его наблюдение, а потом отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает серое, пасмурное небо за стеклом.