— Здравствуй, Бродислав, — сказал Росс, и его голос, глубокий, раскатистый, разнёсся по подвалу, заставляя стены вибрировать, будто они были не каменными, а натянутыми струнами. — Я рад, что ты согласился.

— Я не мог отказаться, — ответил он. — Это шанс.

— Шанс, — повторил Росс, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но сначала, — он повернулся ко мне, и его золотые глаза, огромные, немигающие, вонзились в меня, — нужно завершить то, ради чего всё затевалось.

Я кивнул и достал из пространственного кармана свёртки, мешочки, флаконы. Всё то, что я собирал месяцами, рискуя жизнью на изнанке. Клыки, шкуры, яд, камни, травы — десятки ингредиентов, разложенных по списку первого барона, по списку, который Росс дал мне в самом начале, когда я ещё не знал, зачем всё это нужно.

Я клал их на пол перед Россом, и каждый предмет на секунду вспыхивал, будто бог проверял его подлинность, будто проводил невидимой нитью по поверхности, сканируя, оценивая, одобряя. Клыки каменного червя, шкура серебряного скорпиона, яд паучка, макры второго и третьего уровня, травы, собранные в полнолуние на нулевой изнанке, и десятки других, не менее редких, не менее ценных компонентов.

Росс смотрел на разложенные сокровища, и в его золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Он повернулся к Бродиславу.

— Процесс будет простым, — сказал он. — Твои ногти превратятся в когти. Это займёт несколько минут. Боль будет сильной, но не смертельной. Ты готов?

Бродислав кивнул, закатал рукава выше локтя, снял часы, которые носил на левой руке, и положил их на перила лестницы, рядом с курткой.

— Готов, — сказал он.

— Тогда начнём.

Росс подошёл к нему, и я заметил, как напряглись плечи Бродислава, как его руки, обычно такие спокойные, чуть заметно дрогнули. Росс положил лапу ему на плечо, и воздух вокруг них начал искрить, вибрировать, будто сама реальность сжималась в этой точке, будто время замедлялось, останавливалось, замирало.

Бродислав стиснул зубы. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина, но он не издал ни звука — только сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я увидел, как его ногти, обычные человеческие ногти, начали меняться.

Сначала они потемнели, стали тёмно-серыми, почти чёрными. Потом на их поверхности появились тонкие, едва заметные трещины, будто кто-то невидимый покрывал их сетью паутины, и из этих трещин, медленно, неохотно, начали выходить когти.

Они были не такими, как у меня. Короче, вдвое короче моих, и не такие изогнутые, не такие длинные. Они скорее напоминали крепкие, хищные лезвия, которые не мешали сжимать кулак и не мешали держать оружие, но при этом выглядели смертоносными, опасными, готовыми в любой момент вонзиться во врага.

Бродислав смотрел на свои руки, и я видел, как его глаза расширяются — не от страха, от изумления. Он выпустил когти и убрал их несколько раз, привыкая, и с каждым разом это получалось всё лучше, всё послушнее, хотя первые попытки были резкими, рывками, будто когти не хотели подчиняться, будто они жили своей жизнью, не зависящей от его воли.

Росс убрал лапу, отступил на шаг, и воздух в подвале снова стал обычным, только пахло озоном и чем-то древним, неуловимым, что невозможно было описать словами.

— Дар принят, — сказал он. — Когти будут служить тебе верой и правдой, пока жив тот, кто их носит. Они не сломаются, не затупятся, не предадут. Но помни: они — только оружие. Не больше, не меньше.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— Ты хорошо потрудился, Андрей, — сказал он. — Я доволен. Но это не конец. Впереди будет больше.

Он исчез так же внезапно, как и появился, — будто его и не было. Только лёгкий сквозняк пробежал по подвалу, заставив магические светильники качнуться на своих креплениях, и запах хвои, смешанный с чем-то горьким, почти неуловимым, остался в воздухе, напоминая о том, что здесь только что присутствовало нечто большее, чем человек.

В подвале снова стало тихо. Бродислав стоял, глядя на свои руки, и на его лице не было ни радости, ни облегчения — только спокойное, сосредоточенное удивление. Он выпустил когти и снова убрал их, потом подошёл к каменной стене, провёл по ней когтями, и камень поддался, оставляя глубокие, ровные борозды, будто кто-то провёл по нему раскалённым ножом.

— Теперь я как ты, — сказал он, и в его голосе не было бравады, только спокойная, твёрдая уверенность.

— Нет, — ответил я. — Ты лучше. Потому что ты остаёшься собой, даже с такими ногтями.

Он усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему, а не дежурно, не через силу. Усмехнулся и посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего не замечал раньше. Не благодарность, не облегчение. Спокойствие.

— Пойдём наверх, — сказал он, убирая когти. — Василий, наверное, уже заждался.

— Пойдём, — согласился я.

Мы поднялись в кабинет, и Василий, который уже, наверное, в десятый раз проходил мимо двери, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, тут же появился с подносом, на котором стояли две кружки с дымящимся чаем, тарелка с бутербродами и блюдце с мёдом. Он поставил поднос на стол, оглядел Бродислава с ног до головы, но ничего не спросил — только вздохнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

— Он знает? — спросил Бродислав, беря кружку.

— Он догадывается, — ответил я. — Но не спрашивает. Это его стиль.

Он кивнул, отхлебнул чай, и я заметил, как его пальцы, сжимавшие кружку, чуть заметно дрожат. Не от страха, не от холода. От выплеска адреналина.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Странно, — он помолчал, подбирая слова. — Будто внутри что-то изменилось. Сдвинулось. Встало на своё место.

— Это нормально, — сказал я. — Пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Тогда привыкнешь.

Он не стал спорить.

Мы проговорили ещё около часа, обсуждая то, что произошло, и то, что будет дальше. Бродислав сжимал и разжимал кулаки, выпускал когти и убирал их, привыкая к новому ощущению, к новой силе, которая теперь жила в его пальцах. Я смотрел на него и думал о том, что Росс был прав — Бродислав справится. Он всегда справлялся.

А потом я вспомнил про звонок Львовича.

— Гильдия, — сказал я, и Бродислав тут же посерьёзнел, отставил кружку, повернулся ко мне. — Они знают, что мы ищем их информатора. Или знали. Теперь он исчез.

— Это плохо, — сказал он.

— И хорошо, — пожал я плечами. — Если они начали заметать следы, значит, боятся. А если боятся, значит, мы на правильном пути.

— Что будем делать?

— Сначала Кубок, — я встал, подошёл к окну. За стеклом уже темнело, и редкие фонари у ворот особняка разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом. — Потом Ейск. У тебя есть старые знакомые в порту?

— Есть, — он кивнул. — Несколько человек. Они могут помочь.

— Тогда после финала займёмся этим вплотную.

Он кивнул, и я увидел в его глазах ту же холодную, жёсткую решимость, которая была у меня самого.

— Я поеду с тобой, — сказал он. — В Ейск.

— Я и не сомневался.

Мы попрощались, и я вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, безлунной, и ветер, гулявший по парку, раскачивал голые ветви деревьев, заставляя их скрежетать друг о друга. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук, одинокий и печальный, разрывал тишину, напоминая о том, что покой — это только передышка.

Василий уже ждал в машине, придерживая на коленях дорожную сумку, — он всегда возвращался в академию вместе со мной. Я сел рядом, закрыл глаза и позволил себе отдохнуть несколько минут перед возвращением в академию.

Водитель завёл двигатель, и машина плавно выкатила со двора, унося меня в темноту, к огням академии, к финалу Кубка, к тому, что ждало впереди.

Я открыл глаза и посмотрел в окно. За стеклом мелькали деревья, дома, редкие фонари, и я думал о том, что завтра будет новый день, новые заботы, новые решения. Но сегодня, только сегодня, я мог позволить себе не думать о будущем.