Игорь стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и смотрел на свои руки. Я подошёл к нему.

— Как ты? — спросил я.

— Нормально, — ответил он. — Я не использовал магию. Не пришлось.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, мы выиграли честно.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты странный, Росомахин, — сказал он. — Для человека.

— Я знаю, — усмехнулся я.

Вторым этапом финала была магическая дуэль. Мне предстояло биться с представителем команды, которая заняла второе место в эстафете — факультет боевой магии, крепкие ребята, с хорошей подготовкой и, судя по слухам, с дорогими артефактами, которые они не стеснялись использовать на отборочных этапах.

Мой соперник оказался высоким, плечистым парнем с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Он смотрел на меня свысока, будто я был не достойным противником, а досадной помехой на пути к победе. В его руке поблёскивал амулет — я видел его магию, плотную, агрессивную, настроенную на атаку.

— Росомахин, — сказал он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Наслышан. Говорят, ты силён.

— Говорят, — ответил я, вставая в стойку.

Судья поднял руку, проверяя, готовы ли участники, и, убедившись, что оба кивнули, резко опустил её, объявляя начало боя. Над нами вырос прозрачный купол защиты от магии.

Соперник не стал ждать. Он активировал амулет, и в меня полетел сгусток тьмы — быстрый, агрессивный, рассчитанный на то, чтобы я не успел среагировать. Но я видел магию. Я видел, как нити сплетаются в его руке, как энергия течёт по амулету, как заклинание набирает силу, готовясь к удару.

Я не стал уклоняться. Я выпустил когти и рубанул по сгустку, разрывая его на части. Тьма рассыпалась искрами, не причинив мне вреда, и я шагнул вперёд, сокращая дистанцию.

Соперник растерялся. Он явно не ожидал, что его атаку можно так просто остановить, и его следующее заклинание, которое он начал готовить, было слабым, нервным, неуверенным. Я перехватил его, не давая завершить плетение, и мои когти остановились в сантиметре от его горла.

— Сдаюсь, — прошептал он, и его глаза расширились от страха.

Судья поднял руку, объявляя мою победу.

— Первое место в личном зачёте — Андрей Росомахин!

Трибуны снова взорвались аплодисментами. Я убрал когти, поклонился судьям и пошёл к выходу с арены.

Арина ждала меня у ограждения.

— Ты был великолепен, — сказала она.

— Я был быстр, — ответил я. — Это главное.

Лиля подошла следом, и в её глазах читалось то же, что и у Арины — гордость, смешанная с облегчением.

— Мы выиграли, — сказала она. — Настоящую победу.

— Не мы, — поправил я. — Вы. Я только помог.

— Не скромничай, — Арина усмехнулась. — Ты тоже часть команды.

Финальный этап — общее построение, награждение, слова ректора, который хвалил участников, благодарил судей, обещал, что победителей ждёт поездка в столицу на межакадемический турнир. Я слушал вполуха, смотрел на свои руки, на когти, которые уже убрались под кожу, и думал о том, что сегодняшняя победа — это только начало.

Кленов, стоявший в судейской ложе, не аплодировал. Он смотрел на меня, и в его глазах была та же холодная, тяжёлая ненависть, что и раньше. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Страх? Уважение? Я не знал. И не хотел знать.

Церемония награждения закончилась, и мы пошли к выходу. Солнце уже клонилось к закату, и его косые лучи золотили крыши зданий, стены стадиона, лица людей, которые расходились по своим делам, обсуждая прошедшие соревнования.

— Сегодня вечером у нас банкет, — сказала Арина, заглядывая в какие-то бумаги, которые ей вручили организаторы. — Всех участников приглашают.

— Идём? — спросил я.

— Идём, — ответила она. — Мы заслужили.

Мы вернулись в домик, когда уже стемнело. Василий, узнав о победе, тут же бросился накрывать на стол, доставая из своих запасов самые лучшие угощения — пироги с мясом, соленья, варенье, даже бутылку старого коньяка, которую он берёг для особого случая.

— За победу, ваше благородие, — сказал он, разливая коньяк по маленьким рюмкам. — За род Росомахиных.

Мы выпили, и тепло разлилось по телу, прогоняя остатки усталости, напряжения, которое копилось последние дни.

— А теперь за вас, девчата, — сказал я, поднимая рюмку. — Вы сегодня были великолепны.

Арина покраснела, Лиля опустила глаза, но я видел, как им приятно.

— Мы справились, — тихо сказала Лиля. — Все вместе.

— Все вместе, — подтвердил я.

Поздно вечером, когда Василий убрал со стола, а девушки разошлись по комнатам, я вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, безлунной, и только редкие фонари у ворот разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом. Ветер стих, и было слышно, как где-то в парке ухает сова, как вдалеке лает собака, как скрипят половицы в доме под шагами Василия, который проверял замки перед сном.

Я постоял ещё немного, глядя на звёзды, которые на нулевой изнанке горели ярче, чем на лице, и думал о том, что завтра начнётся новая жизнь. Кубок выигран, но впереди поездка в столицу, Межакадемический турнир, новые соперники, новые вызовы. И ещё гильдия «Чёрный ворон», которую нельзя оставлять без ответа. И Госпожа, которая исчезла, но не исчезла навсегда.

Я зашёл в дом, закрыл дверь, и в этот момент в кармане завибрировал мобилет. Я взглянул на экран — Бродислав.

— Слушаю, — сказал я, поднося трубку к уху.

— Брат, — голос его был ровным, но я чувствовал, что что-то не так. — У меня новости. Тот информатор из Ейска, про которого говорил Львович… его нашли.

— Живого? — спросил я.

Бродислав секунду помолчал.

— Живого, — сказал он наконец. — Но он хочет говорить только с тобой. И только завтра. В Ейске.

Я посмотрел в окно, где за стеклом мерцали редкие фонари, и понял, что покой, которого я ждал, откладывается на неопределённый срок.

— Завтра так завтра, — ответил я. — Буду.

Стук в дверь выдернул меня из сна. Тихий, но настойчивый. За окном было ещё темно, только редкие фонари у главного корпуса роняли на асфальт жёлтые круги, и их лучи, отражаясь от мокрой после ночного дождя мостовой, создавали на потолке причудливые, мерцающие узоры. Стук повторился, громче, настойчивее, и я сел на кровати, прогоняя остатки сна. Тело было напряжено, хотя я и не понимал почему — Кубок выигран, финал позади, впереди только поездка в столицу, которая должна была состояться через две недели, и казалось бы, можно было выдохнуть, расслабиться, позволить себе хотя бы один день без забот, но что-то внутри, какой-то невидимый, древний инстинкт, подсказывал, что покой, которого я ждал, откладывается на неопределённый срок.

— Ваше благородие, — шёпот Василия за дверью был встревоженным, хотя он старался говорить спокойно, ровно, как всегда, когда хотел скрыть волнение. — Бродислав Сергеевич приехали. Говорят, дело срочное. Ждут внизу.

Я взглянул на часы, стоявшие на тумбочке. Половина шестого. Бродислав не стал бы приезжать в такой час без серьёзной причины, и эта мысль заставила меня окончательно проснуться, прогнав остатки сна, которые ещё цеплялись за веки.

— Иду, — ответил я, вставая и натягивая брюки.

Я оделся быстро, на ходу застёгивая куртку. Арина и Лиля ещё спали, я не стал их будить, только написал короткую записку и оставил на столе в гостиной. Василий, увидев меня в прихожей, уже держал в руках свёрток с бутербродами, и я взял их, не отказываясь, хотя есть совсем не хотелось — желудок скрутило от предчувствия, которое я не мог объяснить словами.

— Возвращайтесь, ваше благородие, — сказал Василий, и в его голосе прозвучало что-то, чего я не слышал раньше. Не просьба, не совет. Молитва.

— Обязательно, — ответил я и вышел на крыльцо.

Бродислав ждал в машине. Он сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку, и вид у него был напряжённый, как у зверя, который заслышал опасность, но ещё не понял, откуда она исходит. Под глазами залегли глубокие тени, на щеке темнела свежая царапина, но взгляд оставался ясным, цепким, профессиональным. Он кивнул мне, когда я сел рядом, и я заметил, как его пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно дрожат — не от страха, от сдерживаемого нетерпения.