А дальше пустые места. Самое трудное Система оставила мне.

— Мастер? — снова сказал Ольх. — Ну что?

— Сейчас, — сказал я.

— Молчит, — буркнул Гедрих. — Говорить-то он мастер. Как до дела…

— Мастер Наплав, — сказал Ольх, не оборачиваясь, и Гедрих умолк.

Я отошёл от постамента к стене у арки, где было посуше, и сел на холодный камень. Мариус проводил меня взглядом и не двинулся. Я упёрся локтями в колени и закрыл глаза.

Так. Стекло.

Что я помнил про стекло? Песок, это понятно. Кварц, кремнезём, если по-школьному. Его плавят с чем-нибудь, что снижает температуру плавления, потому что чистый кварц плавится при каких-то невозможных градусах, больше полутора тысяч. Сода. Или поташ. Поташ из золы, это я помнил ещё по Бухте, там говорили, что стекольщики покупают у угольщиков золу мешками. Но такое стекло растворяется в воде, если на нём остановиться, его надо делать прочнее. Известь. Кальций. Вроде бы так и есть, песок, сода, известь, обычное оконное стекло.

Только обычное оконное стекло лопается от перепада. Это я знал уже по работе. На пожарах стёкла в окнах лопались от жара, а если на раскалённое стекло попадала вода из рукава, оно разлеталось сразу, со звоном, и мы учились вставать так, чтобы осколки шли мимо. А вот посуда, которую ставят в духовку, жаропрочная, та держала. Однажды на кухне, где горела проводка, я видел стеклянную форму, которая стояла в огне, её облило водой из рукава, а она осталась целой. Потом я где-то читал, а может, слышал от кого-то, что в такое стекло добавляют бор. Борное стекло. Боросиликатное.

Бор. Как в этом мире называется бор?

Бура. Её ведь продавали в аптеке, белый порошок, им паяли. Ювелиры клали её на пайку, и на огне она пенилась и застывала стеклянной каплей. Это я видел своими глазами, в прошлой жизни, когда сосед по гаражу паял латунную трубку.

Хорошо. Дальше. Давление.

Вода давит на стенки тем сильнее, чем глубже. На метр глубины, если я правильно помню, это одна десятая атмосферы. Немного. Но давит на всю площадь. Значит, нижние стёкла должны быть толще верхних. Значит, сам короб не стоит делать высоким, лучше широким и низким. Ядро величиной с торс. Воды вокруг него сантиметров по двадцать с каждой стороны, и сверху столько же. Выходит чуть больше метра в высоту. Терпимо.

А вот толчки… Раз в двенадцать-тринадцать секунд оно бьёт изнутри во всё, что вокруг него. Вода передаст толчок стеклу. Стекло его выдержит, если оно цельное и правильно остужено. Если остужено плохо, внутри стекла останется напряжение, и рано или поздно оно лопнет от одного очередного толчка. Это тоже было из того же опыта: калёное стекло в машинах рассыпалось кубиками, а обычное трескалось звездой от малейшего удара в больное место.

Отжиг. Стекло надо остужать медленно. Сколько? Не знаю. Долго. Часами. Может, сутками.

И как его сделать большим листом?

Я открыл глаза. Все смотрели на меня, и даже Мариус чуть повернул голову в мою сторону.

— Кто в Соль-Арке делает стекло? — спросил я.

Ольх моргнул, будто не ожидал этого вопроса.

— В Медном Ряду есть Стекольный двор. Там варят… склянки, реторты. Нам, Белым Ступам, все склянки оттуда.

— И лампы, — сказал Гедрих, кивнув на зелёное стекло на стене. — Это всё матиасово. Матиас Пузырь, старшина ихний. Лучший в городе по стеклу, если у нас вообще кто по стеклу лучший.

— Они делают листы? Большие?

— Оконные круги делают, — сказал Ольх, подумав. — Для Верхних Улиц. Режут их потом на куски, видели, наверное, переплёты в окнах.

Видел. Мелкие стёкла в свинцовых рамках, кусочки с ладонь. С утолщением посередине.

— А литое стекло? Такое, что выливают на плиту и раскатывают?

Ольх посмотрел на Гедриха. Гедрих пожал плечами.

— Не слыхал, — сказал он.

— А есть в городе… — Я замялся, потому что не знал, как это назвать. — Соль такая. Белая, кристаллы, крошится в муку. Её ювелиры кладут на пайку серебра. На огне она пенится, а потом застывает, как стекло.

Ольх нахмурился. Ориан тоже покачал головой, не вспомнив.

— Тинкал, — сказал Алекс от чаши.

Я обернулся.

— Тинкал, — повторил он. — Сахельская белая соль. В Башне Целителей ею мокнущие раны присыпали, она сушит. И глаза промывали слабым раствором. А ювелиры паяют, да. Она дорогая. Её из Каганата везли.

— Везли, — тихо сказал Ольх. — Присыпка… Это та присыпка, что у нас в лечебнице? Я не знал, что её кладут в стекло.

— В сахельское кладут, — сказал Алекс. — Вот это стекло, что у вас в оранжереях, магистр, прозрачное, оно ведь сахельское? Оно не бьётся ни от кипятка, ни от мороза. Вот в нём тинкал и есть.

Ольх смотрел на Алекса уже совсем по-другому. Удивлённо, почти с уважением.

Хорошо. Значит, бура здесь есть, пусть и под другим именем. Песок и поташ тоже найдутся, известь… да хоть раковину толочь. И стекольщик в городе есть.

Я поднялся с пола.

— Мне нужно на чём-то нарисовать, — сказал я. — Лучше показать, чем объяснять. И первым делом надо сделать то, во что мы положим его в воду. Как можно быстрее. Лучше всего к завтрашнему дню.

— К завтрашнему, — растерянно повторил Ольх. Потом обернулся к арке.

В арке всё это время стоял мальчишка-служка с кувшином масла для ламп, которого я раньше и не заметил. Ольх сделал ему короткий знак двумя пальцами, мальчишка поставил кувшин и исчез в проходе, только туфли зашлёпали по ступеням вверх.

Ждали молча. Ядро дышало. Я считал толчки. Двенадцать. Тринадцать. Двенадцать.

Мальчишка вернулся, запыхавшись, да протянул Ольху широкую доску с прибитым к ней листом грубой бумаги и угольную палочку в тряпице. Ольх отдал всё мне.

Я сел на то же место у стены, положил доску на колени и начал рисовать.

Рисовал я так, как рисовал бы для себя, то есть по школьному черчению: вид сбоку, рядом разрез и вид сверху. Внутри на подставке лёг овал Ядра, сверху я провёл трубку подачи, а уровень воды отметил пунктиром. Линии шли быстро, рука сама помнила, как это делается.

Закончил, повернул доску к ним.

Ольх смотрел долго, наклоняя голову то влево, то вправо.

— Где тут верх? — спросил он наконец.

— Вот, — показал я.

— А это что? Это то же самое, только с другой стороны?

— Это сверху. Будто смотрите на него с потолка.

— А это?

— Это его… будто разрезали пополам.

Гедрих тоже заглянул через плечо магистра.

— Это бочка или гроб? — спросил он.

Ориан хмыкнул.

И я вдруг вспомнил Кузню Гуннара, первый мой проект, двойные мехи с маховиком. Я тогда тоже нарисовал всё в проекциях, как учили. Гуннар долго вертел бумагу, держа её вверх ногами, а потом сказал, что я рисую так, как пьяный ходит. Пришлось складывать ему на верстаке деревяшки и тряпки и показывать руками, куда что крутится, и только тогда он понял. А когда понял, сам предложил металлические втулки.

Я-то всё и так вижу. Чертёж нужен тем, кто будет это делать, и рисовать его надо для них.

— Подождите, — сказал я.

Перевернул лист. Чистая сторона.

На этот раз я нарисовал короб так, каким его увидит человек, вошедший в камеру, наискосок и чуть сверху. Через стекло видна была подставка с Ядром, сверху на него падала струйка с жёлоба, а снизу шли пузыри, пусть даже я их кружками нарисовал. От слива сбоку я протянул стрелку к стоку.

Потом стрелками, кривыми, жирными, показал, как идёт вода: сверху вниз, вокруг Ядра, к сливу.

А по краю листа отдельно нарисовал части, каждую саму по себе, так, как их будут держать в руках. Дольше всего возился с уголком рамы, пока не стало понятно, куда в него входит стекло.

Повернул.

— А вот это уже понятно, — сказал Ольх.

Гедрих смотрел на лист долго, хмурился, шевелил губами.

— Короб, значит, — сказал он. — Рама медная. Стекло в пазы. Вода сверху, и снизу в сток. Мехами воздух. Понятно. — Он ткнул пальцем в колыбель. — А это что, кольца?