— Ухо тоже поверено. — Я смотрел на узел. — Об закрытые графы.

Это было лишнее, я понял сразу, но слово уже вышло из цеха и не возвращалось. Циркуль побелел по краям, как белеет старый металл под нагрузкой, и повернулся к Корду за порядком вещей. И все повернулись к Корду. И я повернулся, потому что порядок вещей мне тоже был интересен: по моему опыту, сейчас стажёра ставили на место, и место это было у ведра.

Корд молчал, наверное, секунд десять. Он посмотрел на карту Циркуля. Потом на узел. Потом на мои руки, снова на руки, как утром, как будто там, на руках, у меня было написано что-то, чего не пишут в личных делах. Потом достал планшет и стал писать наряд. Писал он молча, и молчание стояло такое, что было слышно, как в соседнем отсеке остывает шов Жилы, потрескивая на два тона.

— Наряд. — Корд опустил планшет. — Циркуляционный узел. Замена полсекции со стороны фланца. Основание: дефектовка по фактическим навыкам стажёра.

Он оторвал серый листок с копиркой и протянул мне. Я взял.

— Ошибёшься. — Глядел он по-прежнему мне на руки. — Узел уйдёт целиком, работа встанет на пересогласование, разница ляжет на подряд. Доплатишь разницу. Из подъёмных.

Он повернулся и пошёл по своим нарядам. Цех выдохнул и вернулся к работе, но вернулся не весь: Циркуль стоял над своей картой ещё с минуту, аккуратно, по-стариковски свернул её, убрал прибор в чехол и застегнул чехол на обе кнопки, хотя весь день ходил с одной. По этой второй кнопке я понял размер обиды точнее, чем понял бы по крику. Уходя, он сказал не мне, а воздуху между нами:

— Вскроем. Посмотрим, что скажет железо.

Жила проводила его взглядом, потом посмотрела на меня и показала два пальца. Я не понял. Она пояснила шёпотом, который был слышен через отсек:

— Ставлю два против одного, что прав ты. Не обольщайся, стажёр: против тебя тут ставить некому, все видели, как ты слушал. Ставка чисто из уважения к прибору. Прибор старый, ему обидно.

А я остался стоять с листком, на котором моим слухом было написано «полсекции», и медленно, со вкусом, понимал арифметику. Подъёмных у меня было десять. Разница между полсекцией и целым узлом по здешним тарифам была больше десяти. И испытательная петля, та самая, «по фактическим навыкам», стояла теперь не на моей квалификации вообще, а вот на этом конкретном куске железа, который я слышал один раз, час, сквозь опрессовку.

— Пересчитала. — В ухе, голосом для диагнозов. — Если ты прав, мы теряем ноль и приобретаем репутацию. Если ты неправ, мы теряем подъёмные, часть оклада и, вероятно, петлю. Хочу отметить для протокола: моя телеметрия подтверждает твою полсекцию. Хочу отметить также: моей телеметрии в наряде нет. Там написано «навыки стажёра». Там написан ты.

Ночью я лежал в каюте одиннадцать и слушал, как «Дятел» стоит у мёртвого буксира, живой, тёплый, с исправным гулом. За переборкой был склад, на складе лежала секция шестой серии, носиком в одну сторону, как вся её селёдочная родня, и завтра эту секцию должны были выдать по моему слуху.

— Мири.

— Здесь.

— Как твой анамнез?

Она ответила не сразу, и по паузе я понял, что вопрос попал в работу, которой она не собиралась хвастаться.

— Плохо, если честно. «Пеликан» я слушала полгода. Полгода на одну биографию: каждый насос, каждую его дурную привычку, каждый вторник, когда он врал по обратке. А тут мне дают чужую машину и сутки. Сутки на анкету. Я привыкла читать машины, как читают романы. Учусь читать по диагонали. Пока получается то, что получается у всех, кто читает по диагонали: я знаю сюжет и не знаю героя.

— Узел. Полсекции. Ты уверена?

— Я уверена в твоём ухе больше, чем в своей диагонали. Это не медицинские данные. Это, к сожалению, вера. Спи, стажёр. Завтра нам с тобой вскрывать героя, не дочитав романа.

Я закрыл глаза. Где-то в корме, на полке, лежала секция с жёлтой биркой, дыркой под крюк и датой поступления прошлого месяца. Она ждала. Впервые в жизни железо ждало меня не для того, чтобы проверить, выкручусь ли я без него.

Оно ждало, чтобы проверить, прав ли я.

Это оказалось страшнее.

Донора начали разделывать в семь утра, и к семи десяти я понял, что до этого дня не видел, как это делается по-взрослому.

Подготовили его ещё с вечера. Мёртвый борт сам себе не светит и не дышит, поэтому первым делом на него заводят кабель и воздушный рукав через стыковочный узел, а по отсекам развешивают гирлянды, и я полсмены тянул их вдоль переборок с катушкой на плече. Давление донор держал своё, корпус был цел, но воздух в нём простоял месяц, и воздухом считался только после прибора. Где кончалась гирлянда, там шлем переезжал с локтя на голову, таков порядок. Флюс свою первую лампочку повесил над котлом и объявил этот отсек обследованным.

На свалке мы тоже резали мёртвые борта. Но свалка режет, как голодный ест: быстро, без порядка, хватая лучшие куски, пока не отняли. Здесь резали, как читают документ. Сначала Корд с планшетом прошёл донора насквозь, от носа до кормы, и за ним по переборкам остались метки в три цвета. Потом Строп развесил такелаж, неспешно, по одному ему понятной схеме, которая через час оказалась единственно возможной. Потом пришла Жила с резаком, посмотрела на первую метку и сказала ей что-то про четвёрку, ласково, как говорят коню перед работой.

И началось.

Визг пилы по шпангоуту донора был звук, который я знал с детства, но здесь он звучал иначе. На свалке пила визжит воровато, вполголоса, потому что режут всегда чуть-чуть не своё. Здесь пила визжала в полный голос, по ведомости, и окалина летела дугами, и пахло горелой краской, старой, слоёной, крашенной поверх краски, и в этом запахе не было ничего печального. Была работа. Под четвёртым слоем на переборке проступил вдавленный логотип «Вейланд-Ютани», старше Империи и давно никому не нужный; Циркуль глянул через плечо и сказал, что такие штампы видел на терраформерских котлах, когда сам ещё был длиннее своего секундомера.

— Поясняю расклад. Зелёная метка: снять целиком, к пересадке. Жёлтая: снять, дефектовать, решить. Красная: резать, металл в лом по весу. Опись наследования в трёх колонках. Я запросила у конторы бланк, чтобы понимать документооборот. Мне понравилось слово «наследование». Раньше я встречала его только в генетике.

— Спроси у Стропа, он объяснит.

Я не шутил. Утром, когда снимали первый узел с зелёной меткой, я по свалочной привычке сказал что-то вроде «хороший кусок, грех не взять», и Строп, не прерывая перестроповки, поправил меня так, как поправляют не слова, а картину мира:

— Дед говорил: у донора не воруют. У донора наследуют. Он в описи так и писал.

И ткнул пальцем в бланк, где против каждой позиции стояло, откуда снято, куда пойдёт и кто принял. Мёртвый борт уходил не в никуда, а по документам, позиция за позицией, и в этом было столько спокойного достоинства, что я на секунду позавидовал донору. Не у всякого живого борта такая аккуратная судьба.

Дирижировал весом Строп. Со стороны это выглядело так: гора стоит посреди палубы и изредка шевелит кистью, а вокруг горы многотонные куски мёртвого борта плывут по воздуху, как рыбы в аквариуме, и ни один ни разу не качнулся лишний раз. Один раз теплообменник пошёл с перекосом, тросы запели на разные ноты, и Строп, не повышая голоса, сказал куда-то в пространство: «Вес спорит». Всё замерло. Он переложил один строп на ладонь левее, и вес перестал спорить.

Жила шила переход и стыки под пересадку, и слушать её было отдельным образованием. С металлом она разговаривала непрерывно, вполголоса, и по тону можно было вести дефектовку не глядя: «ну пошла, пошла, хорошая» означало, что шов ложится, короткое «четвёрку мне» означало зазор больше расчётного, а один раз она замолчала совсем, и на эту тишину обернулись все, кто был на палубе, включая Корда. Оказалось, ничего страшного: просто попался шов предыдущего ремонта, положенный так криво, что Жила потеряла дар речи. Дар вернулся через полминуты, обогащённый. Я узнал три новых оборота, все с диаметрами, один с припиской «и держака ему не давать до пенсии».