— Врут? — спросил я, потому что положено.

— Нет, — сказала Жила. — Он уже собирается. Сигнал подал кто-то свой, со стоянки, иначе откуда знать про каюту. Кто, не узнают никогда. Сигнальщика у нас не любят. Сигнал принимают всегда.

Терминал я с того ужина носил в кармане, не оставлял на столе, чего не делал с Академии, и Мири не спросила, почему. Она знала, почему. Она знала это раньше меня и молчала об этом третий раз за подряд.

Вечером, когда котёл был съеден, а банка с гайками вернулась на штатное место до следующего розыгрыша, за мной пришли.

Не в тревожном смысле. Просто в дверь стукнул вахтенный и сказал, что меня ждёт Сарма. Сейчас. У себя.

Вахтенный, передав вызов, пожал плечами на мой невысказанный вопрос: не знаю, мол, у неё лицо как всегда. По меркам «Дятла» это была развёрнутая сводка обстановки, и она ничем не помогла.

Я шёл через борт и проводил ревизию грехов. Грехов не находилось: петля сдана, журнал в порядке, допуск «плюс-минус тысяча» вписан, инструмент на местах. Ревизия дала ноль, и от этого нуля было тревожнее, чем от любой недостачи: к вызовам без повестки дня моя биография относится настороженно.

Сарма сидела в своей выгородке, в углу мастерской, под лампой. На столе перед ней лежал журнал ТО. Мой журнал, с моего участка, я узнал его по обтрёпанному углу. Она держала его открытым на графе прогноза и не предложила мне сесть, потому что разговор не был рассчитан на сидение.

— В8 твой участок. — Сарма постучала пальцем по журналу. — Подпись ставить умеешь? Проверим на сдаче.

Я стоял и переводил услышанное с её языка на общечеловеческий, потому что перевод здесь был важнее скорости ответа. Участок. Не позиции в чужом наряде, не сектор под чьей-то подписью. Участок, у которого в журнале сдачи будет графа, и в графе будет стоять не «Корд за бригаду», а фамилия из моего личного дела. Три года подряд мои подписи никого не интересовали или интересовались мной без подписей. Теперь мне через стол возвращали журнал, в котором подпись означала ровно то, что означает: этот человек посмотрел, послушал и отвечает.

— Умею. Проверял редко.

— Вот и проверим. — Тоном человека, закрывшего вопрос ещё до его открытия.

И вернула мне журнал через стол, как возвращают инструмент: рукоятью вперёд. Я взял его двумя руками, хотя весил он граммов триста, и пошёл к себе готовить участок к сдаче. Подпись у меня, как выяснилось, была: оставалось выяснить, что она весит.

Про петлю В8 надо рассказывать честно: это был не наряд, а экзамен, который никто не называл экзаменом, и от этого он был только серьёзнее.

По ведомости В8 значился восстановительным подрядом второй категории, и формулировка была знакомая, с первой петли: из мёртвого сделать живого. Разница обнаружилась на месте. Мёртвых было три.

Владелец, транспортная артель с дальнего плеча узла, пригнал на стапельную палубу сцепку из трёх одинаковых лихтеров шестой серии, купленных когда-то одной партией и умерших, как выяснилось, тоже почти одной партией: с разбегом в полгода, каждый по своей причине, и все три причины друг друга стоили. Задание стояло короткое: из трёх собрать один, ходовой, с ресурсом на пять лет, остальное в лом по весу. На каботаже такую задачу назвали бы утилизацией. Здесь она называлась словом, которое я к тому времени уже выучил как рабочее: наследование.

Если первая моя петля была диктантом, то эта была сочинением. У буксира В1 донор был подобран заранее и вопросов «что откуда брать» не стояло: бери по описи. Здесь опись предстояло написать самим, и писалась она не на бумаге, а по железу: три машинных отделения, три ходовых, три набора всего, и из каждых трёх позиций надо было выбрать ту, которая проживёт пять лет, а не ту, которая новее по паспорту. Паспорт и жизнь на лихтерах шестой серии расходились так, что Циркуль дважды в день произносил слово «завод» с интонацией, за которую в приличном обществе вызывают на дуэль.

Недели с двенадцатой по шестнадцатую я, если рассказывать подряд, потрачу быстрее, чем мы их прожили, потому что рассказывать рутину неинтересно, а жить её оказалось лучшим из того, что я умею. Ход у работы был такой: утром дефектовка по секторам, к обеду сводка, после обеда Корд резал сводку нарядами, и до вечера три мёртвых борта по кусочку перетекали в один. Мой сектор был машинный, целиком, с первого дня и без оговорок. Слово «стажёр» из нарядов исчезло ещё на прошлой петле; теперь из них потихоньку исчезало и слово «проверить»: строчка «дефектовка по фактическим навыкам» стояла в основаниях так буднично, будто была там всегда.

Из этих четырёх недель одно всё-таки расскажу, потому что это не рутина и потому что кладовщик обещал.

«Королёк» провожали в пятницу, в столовой стаи, после смены. Я не знал, что это за борт, пока не увидел его у дальнего пирса: малый буксир, старше меня вдвое, с обшивкой, латанной в три слоя, и с птицей на рубке, выцветшей до контура. Корд сказал утром, что после смены бригада идёт в столовую стаи, вся, и что это не приказ, а расписание. Циркуль надел чистое. Флюс взял котёл.

Столовая стаи оказалась тем, чем бывают столовые при узлах: длинный отсек, столы в два ряда, раздача, шум. Шума не было. У торцевой переборки, которую я до этого не видел, потому что не заходил так далеко, висела стена. Стена табличек. Бортовых табличек с именами, литых, штампованных, гравированных, каких угодно, в четыре ряда, и под каждой на гвозде висела куртка с нашивкой. Табличек было много. Я насчитал до двадцати и перестал, потому что понял, что считаю, чтобы не чувствовать. В нижнем ряду, у самой палубы, четыре таблички висели обратной стороной, именем к переборке, и курток под ними не было. Я не спросил. Жила сказала сама, уже на борту, не загибая пальцев, потому что это была не байка: это не долетавшие. Это переименованные. Борт живой, ходит под номером, имя сдано, и имя повесили сюда, лицом к стене, чтобы не путать с мёртвыми и чтобы не читать.

Экипаж «Королька», шесть человек, стоял у стены. Их шкипер держал табличку в руках: снял её сам, час назад, у пирса, при стае, это я уже пропустил. Он повесил её на свободный гвоздь, в нижнем ряду, и отступил. Никто не хлопал. Кто-то из «Сороки» сказал «долетал», и это, видимо, было всё, что полагается говорить.

Потом началось то, ради чего, как я понял, собирают всю стаю. Механик «Королька» вынес ящик. В ящике были болты. Корпусные, с его обшивки, снятые при последней разборке, с краской на головках, и он пошёл с ящиком вдоль столов, и каждый, кто с «Корольком» работал, брал один. Не глядя, какой. Брал и убирал в карман, не на виду. Строп взял: он у них лебёдку перебирал три года назад. Жила взяла: у неё на их обшивке два шва. Флюс взял, и я не спросил, за что, потому что уже знал: кормил он их не раз. Корд взял и расписался в журнале механика, потому что механик вёл журнал даже тут.

Мимо меня ящик прошёл. Я с «Корольком» не работал. Это было правильно, и было обидно, и обида была детская, и я её себе не простил бы, если бы не то, что случилось дальше.

Кладовщик, который сидел у стены со своим журналом в коленкоре, тем самым, встал и подошёл к механику. Что-то сказал. Механик посмотрел на меня, посмотрел в журнал кладовщика, пожал плечами и пошёл дальше. А кладовщик вернулся на место, и рядом с ним встал старик, которого я не заметил, потому что он сидел так, как сидят люди, привыкшие быть при узле: не занимая места. Старик подошёл ко мне. В руке у него был болт, один, без ящика, с головкой, крашенной в тот чужой цвет, который я знал по крану.

— С «Чижа», — сказал он. — Кран наш ты поверял, в журнале твоя рука стоит. Кто с бортом работал, тому болт.

Это был шкипер, который расписывается, где пустят. Я взял болт. Он был тёплый от руки. Я убрал его в карман, не на виду, как убирали все, и старик кивнул на четверть, как кивают, когда вещь положена куда надо, и вернулся к стене.

Куртки «Королька» раздали тут же, с гвоздя, по рукам: кому впору, тому и куртка, нашивку не трогать. Одна ушла долговязому с «Поползня», и он надел её поверх своей, с чижом на рукаве, и стоял теперь в двух нашивках, как ходят, видимо, те, кому было кого терять. Флюс кормил два экипажа из одного котла, и котла хватило, потому что он считал заранее.