Потом сел я.

Терминал поднял мой ящик не спеша, с достоинством старой машины, которой некуда торопиться. Серый прямоугольник плашки, тот же шрифт, каким на границе зоны писали про накопление, мельче тарифного: важное здесь всегда пишут мельче.

«Входящих: сорок два».

Сорок два. Я успел прикинуть на автомате, как прикидывал всю жизнь: недель зоны столько-то, её послания раз в неделю-полторы, письма кубрика, рассылки, служебное, да, сходится, сорок два это нормальное число, здоровое, у моей почты всегда был поверенный ход.

Список открылся старыми сверху, как я и держал настройку: я всегда читаю по порядку. Первое, самое верхнее, было от неё. Дата отправки: первая неделя зоны. Обычный размер, обычная пометка узла отправки, всё обычное.

Я повёл список вниз, просто окинуть, сколько чего, привычным жестом человека, принимающего опись.

Письма кубрика. Рассылки каботажа. Её строки, ровным шагом, раз в неделю-полторы, как поверенный хронометр. Ближе к хвосту шаг сломался, но глаз у меня уже ехал дальше, к самому низу, и в самом низу, в хвосте списка, стояло служебное.

Отправитель: Гильдия Сборщиков, Целина.

Я никогда не получал служебных от Гильдии. Ни разу за всю жизнь. Гильдия не пишет людям, Гильдия ведёт учёт.

Рука сама вернула список наверх, к первому, к её, с первой недели зоны, обычному, с обычной пометкой.

Я всегда читаю по порядку.

Читать я ушёл к себе в каюту. Почта с терминала кают-компании поднималась на личный канал, так все и делали: получил пачку, унёс к себе. По жилому модулю в тот час читали все: двери прикрыты, у каждого своя пачка, свой режим выдержки. Хороший вечер. Я шёл по коридору и думал, что вечер хороший.

У меня был свой ритуал чтения, выработанный за два года. Сначала её послания, по порядку, каждое до конца. Потом письма кубрика. Потом служебное. Рассылки в последнюю очередь, по диагонали. Ритуал сложился сам, как складывается порядок в ящике с инструментом: часто нужное сверху.

Я сел к своему экрану, поставил кружку слева, как всегда, и открыл список.

Сорок два. Старые сверху.

Я быстро окинул состав, как принимают опись. Её строки. Марк, один раз, толстый. Дэйв, один раз, очень толстый. Квитанции, рассылки, служебная мелочь узлов. И то служебное, внизу, от Гильдии, про которое я решил ровно одно: дойду по порядку, тогда и узнаю. Гильдия рассылает людям перерасчёты и уточнения реестров. Наверняка перерасчёт. У меня с Гильдией не было общих дел шесть лет.

Так я себе сказал. Порядок на то и порядок, чтобы не забегать.

Первой стояла она. Первая неделя зоны по дате отправки. Я нажал.

Диспетчерская. Табло. Она у табло, в куртке, пересменок, за час сорок до составов. Всё на месте.

Она рассказывала дела. Тарифы на ночные окна подняли, зима пришла, как обещала рассылка, ранняя. Соседский мальчишка в перешитой куртке уже порвал рукав, зашила, теперь рвёт второй, растёт правильным темпом. На заднем плане мигнуло табло, она обернулась на него, договорила уже вполоборота.

Про мою дату сказала одной фразой, в середине, между курткой и табло: календарь висит, число обведено, не отвлекайся там на числа, у тебя работа.

Ещё в первой записи было место, которое я потом вспоминал отдельно. Она показала камере варежку. Детскую, серую, одну. Соседский мальчишка потерял пару, она связала новую, а старая нашлась, и теперь у него три варежки, и она сказала, что так и надо: у человека, который работает руками, варежек должно быть нечётное число, на износ. Это была её шутка, старая, я слышал её в детстве про рукавицы сборщиков. Я улыбнулся ей, как здороваются.

«Работай, сынок». Полсекунды в объектив. Конец записи.

Я улыбался. Я помню, что улыбался: у меня от её посланий всегда сводило лицо в одну и ту же сторону. Запись была обычная, ровная, недельной выдержки, как ей и положено после зоны. Всё шло по моей бухгалтерии ожидания, послание к посланию, и я нажал следующее в списке, не глядя долистав рассылку каботажа, которая влезла между её строками по дате.

Дальше было письмо Марка, длинное, с графиками. Я его отложил не читая, целиком, на потом: письма кубрика я читаю с удовольствием, а удовольствие я в тот вечер экономил, как экономят хлеб при хорошем супе. Сначала её. Остальное на сладкое.

Следующая её строка была с чужого узла отправки.

Я отметил это раньше, чем открыл: пометка узла была не её терминала, а городская, из сети общего доступа. Я открыл.

Палата. Не диспетчерская. Светлая комната, койка заправлена, она сидит на стуле у окна, в своей кофте, не в казённом. За окном что-то зимнее.

Клиника.

Она говорила буднично, ровно то, что я ждал от неё услышать после «велели наблюдаться»: обследование идёт, ничего нового не нашли, старое уточняют. Кормят по расписанию, как на вахте, только без сирены. Персонал молодой, вежливый, на «вы», отвыкла. Про соседку по палате: та храпит тише составов, жить можно.

И в конце, как всегда: работай.

Я поставил запись на паузу после конца, что делаю редко, и посидел с удовлетворением, которое сейчас вспоминать труднее всего остального. Дошла. Легла. Лечится. Квота дожата, обследование идёт, всё по плану, и мой план с клиникой, «я оплатил, деньги пропадут», ложился на это как ключ в замок: она уже внутри системы, останется только продлить.

Во второй записи она один раз посмотрела в окно. Посреди фразы про распорядок, без перехода, секунды на две, и вернулась к камере, и договорила. Я это отметил тогда мельком, как отмечаешь лишний призвук, который не мешает работе: не её жест, она не отвлекается на окна. Отметил и списал на клинику: в клинике всем неловко, даже ей. Слух у меня работает лучше головы. Слух отметил. Голова подписала объяснение и закрыла наряд.

У меня всё сходилось. Я нажал дальше.

Рассылка порта. Письмо Дэйва, толстое, с вложениями, отложил к Марку. Служебная рассылка узла. Ещё рассылка.

И её строка, третья. Самая короткая в списке. Дата отправки: три с половиной недели назад.

Диспетчерская. Табло за спиной.

Я это увидел и внутри что-то отметило: снова на смене. Выписалась, значит. Вернулась к табло. Обследование кончилось, раз выпустили. Отметило и успокоилось, потому что картинка была правильная: она там, где она бывает всегда, в кадре, который я знаю всю жизнь.

Запись была короче всех. Дела в одну строку: всё идёт, зима стоит, состав опаздывает, но это не новость, а погода. Про меня: числа помню, календарь вижу.

«Работай, сынок».

И полсекунды. Она всегда смотрела в объектив полсекунды после последнего слова, я это знал наизусть, я по этой полсекунде сверял её послания, как сверяют подпись. В этот раз было дольше. Ненамного. На полсекунды.

Я отмотал и посмотрел ещё раз. Дольше. Я тогда объяснил это себе просто: устала после клиники, вернулась на смену рано, вот и смотрит медленнее.

Я нажал дальше.

Рассылка. Рассылка. Квитанция.

Дальше её строк не было.

Сначала я решил, что сбилась сортировка. Это первое, что решает человек моего устройства: не бывает дыры в данных, бывает дыра в выборке. Я перещёлкнул фильтр на «только от неё», список сжался до трёх строк, и стало видно то, что в общем списке прикрывали чужие рассылки: три строки, ровный шаг, и после третьей ничего. Я вернул общий список. Мне не понравилось смотреть на три строки отдельно. В общем списке у пустоты были хотя бы соседи.

Я помню, как глаз прошёл по списку вниз, ища ровный шаг, её шаг, раз в неделю-полторы, и не нашёл. После третьей записи её колонка обрывалась. Шли чужие отправители, служебные, каботажные, и между ними лежали три недели, пустые от неё, а я смотрел на этот участок списка и слышал, как в каюте работает борт.

Следующим по порядку стояло служебное. Отправитель: Гильдия Сборщиков, Целина.

Я открыл.

Это был типовой бланк. Я узнал его раньше, чем прочёл: серия «Л», личный состав и приписанные, та же серия, на которой печатали квотные ведомости, талоны, вызов на экзамен. Шрифт моего детства. На этих бланках мне сообщали всё важное, что случалось со мной до четырнадцати лет.