— Отход зафиксирован. — Голос Мири в наушнике, по-дежурному ровный. — Курс в наряде обозначен как «объект В-один». Поэтично, как вся местная документация.

— Что известно про объект?

— Буксир шестой серии. Месяц как без хода. Заявка от владельца, крумийского клана с перевалки: «стоит, не идёт, деньги идут». Диагноз владельца оставляю без комментариев, но как жалоба он честный.

Я стоял у иллюминатора кают-компании и смотрел, как узел приписки уходит назад вместе со своими кранами и своим запахом флюса, которого отсюда уже было не слышно, но я его помнил. За спиной кто-то гремел посудой, кто-то спорил про резьбу, и всё это было настолько не похоже на утро каботажного борта, что я на всякий случай держал лицо. Лицо у меня было заготовлено с вечера.

Потому что я знал, что будет дальше. Дальше по всем законам жанра полагалось обнуление.

Я проходил это дважды, и оба раза меня предупреждали не заранее, а в процессе. У Варги обнуление было театром: забудь всё, чему тебя учили, здесь начинается настоящая жизнь, и настоящая жизнь начиналась с ведра. В каботаже обнуление было бухгалтерией: всё, что ты умеешь, стоит ноль, пока не проведено по документам, а по документам оно не проводится, потому что графы нет. Я был научен. Я умел стоять с лицом, пока старший объясняет мне, что я никто, и умел не спорить, потому что спор удлиняет процедуру. Это тоже фактический навык, просто в наряды его не пишут.

— Ты напряжён. — Питбой на предплечье, под рукавом куртки, ожил. — Пульс поднялся на восемь. Хочу напомнить, что тебя ещё никто не обидел.

— Ключевое слово «ещё».

— Записала в журнал: «Пациент готовится к боли профилактически». В медицине это называется тревожностью. У тебя это называется опытом. Спорить не буду, различие тоньше моих датчиков.

К объекту подошли к девяти. Я увидел его в иллюминатор раньше, чем прозвучала команда, и сначала подумал, что вижу два борта. Потом понял: так и есть. Буксир висел у причальной фермы, полумёртвый, с тёмными окнами машинного, а к нему был пристыкован второй такой же, только мёртвый целиком, с бортовым номером, закрашенным серым. Донор. Его пригнали заранее, как пригоняют к больному койку с запчастями.

— «Из двух мёртвых сделать одного живого», — прочитала Мири из наряда. — Формулировка официальная. Я проверила: в тарифной сетке конторы такая графа существует. Восстановительный подряд, категория вторая.

— У них есть тариф на воскрешение.

— У них есть тариф на всё. Я начинаю понимать, почему тебе здесь нравится.

Вблизи буксир оказался ещё мертвее, чем издали. Мёртвый борт узнаётся не по темноте, а по инею: там, где машина живёт, переборки сухие, а тут иней лежал ровным казённым слоем, как пыль в архиве. Живой отсек у буксира остался один, жилой, его грел аварийный контур, и на стыке тёплого с холодным переборка потела, собирая конденсат в дорожки. Донор был честнее: тот не притворялся даже жилым. От него через стыковочный узел тянуло старым маслом и конденсатом, устоявшимся, месячным, и ещё тем особенным запахом остывшего машинного, который ни с чем не путается: так пахнет работа, которую бросили не доделав.

— Опись донора получена от конторы. — Экранчик мигнул под манжетой. — Тридцать шесть позиций к пересадке, из них четырнадцать по машинному. В графе «происхождение донора» написано «выкуплен по остаточной». Некролог в одну строку, зато с ценой.

— У них и на это есть графа.

— Роджер, я всё больше подозреваю, что если здесь чего-то нет в графах, то этого нет вообще. Проверю на досуге. Досуга, по моим прогнозам, не будет.

Переход открыли в девять двадцать, и бригада пошла на объект. Я пошёл со всеми, держа лицо наготове, потому что сейчас, по моему расписанию, наступало время знакомства, а знакомство на новом месте всегда начинается с построения и объяснения, кто тут кто.

Построения не было.

Был Корд. Бригадир оказался человеком, которого я вчера не видел, потому что бригада была на выезде, и рассмотреть его я толком не успел: он не стоял. Он шёл через стапельную палубу буксира, на ходу читая планшет, и раздавал работу, не поднимая глаз, голосом человека, который экономит слова, как экономят электроды.

— Строп. Донор, кормовая ферма, разделка креплений, к обеду доступ к машинному. Жила. Переход между бортами, усиление по схеме, схему шлю. Циркуль. Живой борт, машинное, полная съёмка, к вечеру карта. Стажёр.

Он посмотрел на меня. Впервые. Смотрел он не в лицо. Он посмотрел на руки, задержался на них секунды две, как задерживаются на строке в описи, и сказал:

— Держи вот это. Посмотрим.

«Вот это» оказалось демонтажом вспомогательного контура на живом борту: снять, промаркировать, дефектовку по каждой позиции письменно. Работа была настоящая, не проверочная, из тех, которые потом идут в дело, а не в корзину. Я взял наряд, серый бланк с копиркой, расписался в получении и остался стоять с готовым лицом, потому что процедура знакомства, по моему опыту, ещё не начиналась.

Она не началась вообще.

Корд ушёл в сторону машинного. Бригада разошлась по нарядам. Никто не построил меня у переборки, никто не сообщил мне, что мои навыки здесь стоят ноль, никто даже не поинтересовался, где я учился и кем себя возомнил. Мне дали работу и ушли делать свою.

Я стоял посреди чужой стапельной палубы с нарядом в руке и с заготовленным лицом, которое некуда было девать.

— Пульс не снизился. Роджер, тебя не обнулили. По моим наблюдениям, это должно было тебя обрадовать.

— Должно было.

— Но?

— Но я готовился к обнулению, как к прививке. Прививку отменили. Иммунитет остался и теперь чесался.

Мири помолчала ровно столько, сколько молчат, занося в журнал.

— Иммунитет чесался. — Она пробовала слово. — Этой фразой ты описал себя полнее, чем всё личное дело. Сохраню дословно.

Я пошёл работать, потому что больше делать с готовым лицом было нечего.

Контур был убит ровно так, как убивают контуры на буксирах: не катастрофой, а годами. Я снимал позицию за позицией, маркировал, писал дефектовку и постепенно переставал ждать удара в спину, потому что руки были заняты, а когда руки заняты, спина у меня умнеет. К полудню я поймал ритм. К полудню же я понял, что знакомство с бригадой всё-таки происходит. Просто не так, как я привык.

Оно происходило через наряды.

За четыре часа работы через мой участок прошли все, и каждый прошёл по делу. И к обеду я знал об этих людях больше, чем сосед по кубрику узнаёт за год, потому что кубрик показывает, как человек спит, а наряд показывает, как человек просит ключ.

Строп пришёл первым, за такелажной мелочью, которая по описи висела на моём участке. Строп был гора. Не в смысле большой, хотя и большой тоже, а в смысле спокойный, как спокойны объекты, которые никто никогда не пробовал сдвинуть. Он попросил ключ раскрытой ладонью и кивком, дождался, посмотрел, как у меня закреплена снятая арматура, и одобрительно тронул узел крепления пальцем.

— Вяжешь сам?

— Сам.

— Свалочная школа. Через полуштык с доворотом. У нас так старики вяжут.

Он ушёл, унося ключ, а я остался с новым знанием: моя вязка, за которую на каботаже мне выписали бы замечание «крепление нештатным способом», здесь читалась как почерк школы. Старой школы. Хорошей.

Часом позже Строп вернул ключ и задержался на минуту посмотреть, как я обвязываю снятый коллектор для переноски. Коллектор был кривой, с обломанным штуцером, центр тяжести у него гулял, и я перевязал строп дважды, пока не лёг как надо. Строп наблюдал молча, а когда лёг, ни к кому в отдельности не обращаясь, тоном человека, излагающего устройство мира:

— Держит не трос. Держит узел. Трос только присутствует.

Я кивнул. Возражений у мироздания не нашлось, у меня тем более.

Жила пришла второй, и её я услышал раньше, чем увидел, потому что в переходе между бортами что-то не сошлось по зазору, и Жила высказала этому зазору всё. Ругалась она диаметрами электродов. «Тройка тебе в шов» было у неё лёгкой формой, дальше шли четвёрка и пятёрка, а один раз прозвучала «шестёрка тебе в корень шва», и по интонации я понял, что это уже приговор. Сварщица она была, судя по шву на усилении, злая и точная: шов лежал, как строчка у портного, которому не заплатили, но который не умеет шить плохо.