Следующий раз спросили при мне. Контейнер с «Поползня» пришёл через шлюз станции не один: при нём был их грузовой, долговязый, с чужой птицей на рукаве куртки. Корд принимал контейнер у шлюза, сверял пломбу с планшетом, а грузовой ждал подписи и от скуки смотрел по сторонам, пока не досмотрел до меня. Посмотрел он так, как смотрят на узел, про который много говорили, а вблизи узел оказался обыкновенный.

— Этот, который слышит. — Он кивнул в мою сторону подбородком. — Он у вас надолго?

Корд не поднял головы от планшета.

— У нас.

Грузовой подождал продолжения. Продолжения не было, и, судя по лицу, другого он и не ждал: хмыкнул, забрал свой экземпляр с подписью и ушёл обратно в шлюз, унося ответ целиком.

— Дословно. — Шлюз за ним уже закрылся. — Перевода не требуется.

Птица на его рукаве не давала мне покоя дольше, чем сам разговор. «Поползень» носил на нашивке поползня, это я видел на их контейнерах: птица вниз головой по стволу. У грузового на рукаве сидела другая, маленькая, с хохолком, и нашивка была старше куртки, это читалось по ниткам. Я спросил у Жилы, кто из стаи носит такую.

— Никто. — Жила загнула палец. — Рассказывают, был борт «Чиж». Сдан по возрасту, лет пять как. — Второй палец. — Рассказывают, куртки с него по стае разошлись, какая кому впору. — Третий. — Рассказывают, долговязый у «Чижа» в стажёрах ходил.

— Врут?

— Не врут. Я ставила.

Она посмотрела на меня с тем интересом, с каким смотрела в первый день, когда я спросил, как к ней обращаться по-человечески, и я понял, что спросил бы ещё, и что ответ будет такой же: рассказывают. Ответил Строп, который стоял у шлюза с мотком и, казалось, не слушал.

— Дед говорил: нашивку с куртки не спарывают, — сказал он, глядя на моток. — Борт своё долетать должен, а на ком, это уже как придётся. Этот долетает «Чижа».

Так я узнал, что в стае куртка переживает борт, и что чужая птица на рукаве не чужая, а недолетевшая, и что спрашивать у человека, почему он носит не свою, здесь примерно то же, что спрашивать, почему он носит своё лицо. Флюс в это время делал то, чего я не понял сразу: заворачивал в ветошь что-то из своего котла, горячее, и пошёл с этим к шлюзу. Шлюз открылся, закрылся, открылся снова, и Флюс вернулся с пустыми руками.

— Флюс, это кому? — спросил я, потому что спрашивать у Флюса, кто что ест, было уже моей обязанностью.

— Долговязому, с чужой птицей. — Он вытер руки. — Такого кормят два раза: первый раз как гостя, второй как своего, а между первым и вторым ничего не спрашивают, и ты не спрашивай.

— А он знает, который раз?

— Он знает, что горячее. Остальное знаю я, и мне этого хватает на двоих.

Я посмотрел на свой рукав. На нём была нашивка «Дятла», новая, нитки ещё не слежались. Я подумал, что когда-нибудь и она окажется на чужом плече, и что это, по здешним правилам, будет не обида, а продолжение. Мысль была странная, и я её не стал додумывать, потому что Корд уже кричал от стеллажей, что подпись сама себя не поставит.

На доукомплектации же случился разговор, который я не сразу опознал как важный. Я сдавал Корду секцию стеллажей, он принимал, и между подписями, глядя в опись, а не на меня, он спросил, где я поставил руку. Я сказал: свалка, потом каботаж. Он кивнул так, как кивают подтверждению, а не новости, и сказал одно слово: «Слышно». Я потом полвечера решал, что это было, комплимент или замер, и решил, что у Корда это одно и то же.

В тетрадь за эти недели легло три кормления. Одно: у жести на пробоинах лепестки наружу или внутрь, и по лепесткам читается вектор удара точнее, чем по докладу очевидцев, очевидцы врут, жесть нет. Другое: заклёпочный ряд стареет партией, если лопнул один в ряду, слушай весь ряд и соседний. Третье, короткое, не про железо, но тетрадь взяла: в аварии главное очередность. Я перечитал последнее и приписал ниже, мельче: это Целина. Пусть в тетради будет указано происхождение, как в описи наследования.

Послание от матери пришло в конце недели, короче обычного на двадцать секунд.

Те же декорации: диспетчерская, табло за плечом, только строка задержек на этот раз была вся зелёная, и мать выглядела довольной, как бывает довольна смена, когда мир решил вести себя прилично. Новости укладывались в три пункта. Очередь подошла. Обследование через месяц, число назначено, талон на руках, «не потеряю, не надейся». Кашля в кадре не было, и я отметил это с той внимательностью, с которой отмечаю показания, а не надежды.

— Работай, сынок, — сказала она в объектив свои полсекунды, и запись кончилась.

Двадцать недостающих секунд я, конечно, заметил. И заметил, что заметил, и произвёл над собой процедуру, отработанную в прошлый раз: пересмотр один, паника ноль, выводы по фактам. Факты были хорошие: талон на руках, число назначено, смена зелёная. Сокращение хронометража объяснялось, скорее всего, тем, что очередь в диспетчерской не резиновая, а мать никогда не умела говорить в камеру, если за спиной ждали живые люди с настоящими вопросами.

Я ответил в тот же вечер, быстро и легко, как отвечается, когда есть что. Рассказал про станцию и таймер с красными цифрами, в общих чертах, без тарифов. Про то, что кормят до сих пор хорошо и это подозрительно. А в конце, впервые за всю переписку, я написал ей цифру. Не сумму, цифры она бы не взяла, а цифру надежды, оформленную как факт, потому что факты она брала: после этой стажировки хватит на настоящую клинику. Не на «наблюдать» раз в квартал, а на настоящую, платную, с нормальными врачами. Держи платную запись, деньги будут.

Даты я не написал. О рейсе не говорят до трапа, а мой рейс был ещё в середине. Но месяц до её обследования я обвёл в календаре, и это была первая обведённая дата за весь этот год. Я посмотрел на неё, обведённую, и почувствовал то, что чувствует человек, впервые в жизни назначивший будущему встречу не по повестке.

— Отправлено. — В наушнике щёлкнуло. — Календарь синхронизирован. Напоминание поставлено. Себе.

— Знаю. Себе, не мне.

— Не перебивай процедуру. Она мне дорога как жанр.

Вечером я объявил себе выходной от арифметики. Один вечер ничего не считать: не пересчитывать график, не проверять кривую, не прикидывать петли. Просто лежать и слушать, как борт живёт: подшипник на корме, который так и ворчал в очереди на замену, вентиляция четвёртой палубы со своим фирменным свистом, ровный гул машин. Хроника жалоб, ставшая колыбельной.

Мири выдержала сорок минут.

— Не считаю. — Без вопроса в голосе. — Констатирую факт: не считаю. Обрати внимание, каких усилий мне это стоит. В журнал, так и быть, внесу завтра.

— Внеси туда же, что у нас выходной удался.

— Рано. Выходной, по моим данным, удаётся в момент, когда о нём забывают. Ты вспоминаешь о нём каждые шесть минут. Спи, зачисленный. Досчитаем утром.

Уже в темноту, голосом, которым сообщают сводку перед сном:

— К слову о счёте. Сейнер проведён по ведомости, петля закрыта. До твоей цифры «сто пятьдесят шесть» осталось меньше одной петли. Я обещала не считать сегодня и слово сдержала: это я посчитала вчера, а сегодня только произнесла.

Утром был общий развод, и на разводе Корд читал наряды, как обычно, списком, без пауз и интонаций, и в середине списка, тем же голосом, которым назначал пары и позиции, произнёс:

— Стажёрская отметка снимается. Со следующего наряда работаешь без присмотра. Присмотр перевожу на тех, кто хуже.

И перешёл к следующей строке расписания, не оставив зазора ни для поздравлений, ни для вопросов. Бригада не отреагировала никак, потому что реагировать на расписание не принято, и только Жила, проходя мимо меня к выходу, уронила вполголоса: «Присмотр это я. Учти, разжалована из-за тебя», и по тому, как она это сказала, выходило, что довольна.

Я донёс эту строку расписания до каюты аккуратно, как несут хрупкое. Поставил на верстак, рядом с тетрадью, туда, где у меня стоят вещи, которым я ещё не подобрал полку. Без присмотра.