Отвёртку я положил. Тетрадь у Циркуля, выходило, была не одна, и вторая двадцать лет висела у него на ремне.

Я переваривал это до самого ужина. Всю жизнь моё ухо было или фокусом, или нарушением, или строчкой в акте.

Ужин начался с добавки без запроса. Я её съел и, раз уж меня внесли в норматив, позволил себе вопрос, который носил с того самого супа по нормативу борща. Задал я его вполголоса, Жиле через стол: почему кок у них зовётся сварочным словом.

Жила вполголоса не умела. Она отставила кружку и ответила на весь отсек, загибая пальцы:

— Рассказывают, что варил он лучше всех в стае. Что полез на «Сороке» в кормовой коллектор, в лаз, куда респиратор не пролезал, а он пролез. Что варил там толстой обмазкой и дышал ртом, потому что носом в коллекторе дышать было уже нечем. — Она подержала последний палец на весу. — А вылез, сел ужинать, и борщ у него оказался как кипяток с солью. И потом полгода он солил всё подряд, а бригада полгода говорила ему, что вкусно.

Строп перестал жевать и посмотрел в свою тарелку, как смотрят на груз, у которого сомнительная бирка.

Циркуль доел, вытер ложку о салфетку и поправил, не поднимая головы:

— Полгода, да. Шесть недель, девятнадцать лет назад.

— А прозвище тогда же дали?

— Рассказывают, тогда же. — Жила разогнула пальцы обратно, все разом. — Бригадир тогдашний посмотрел, как он солит компот, и сказал: флюс у тебя вкус съел, флюсом и будешь, чтоб все видели, за что. Не врут.

Я обвёл стол глазами и впервые прочитал здешние прозвища, как читают бирки на узлах. На ком-то висело то, чем он работу делает. На ком-то то, что работа у него за это взяла. Строп был по инструменту. Флюс, выходило, по цене. Про Жилу я спрашивать не стал: по ней было не понять, по какому счёту, а выяснять за ужином у сварщицы, что у неё взяла работа, я счёл небезопасным для зубов.

Флюс всё это время стоял над кастрюлей с половником и в разговоре не участвовал, как не участвует в разговоре термометр. Когда Жила разогнула пальцы, он постучал половником о край, призывая к порядку, и объявил:

— Завтра на завтрак каша. Солёная в меру. Проверено прибором.

Жила засмеялась раньше всех и громче всех, Строп следом, басом, в тарелку, и даже Циркуль издал звук, который у другого человека я бы записал в кашель. Флюс переждал смех, как пережидают закипание, и пошёл вдоль стола с половником. Мне он положил ещё раз, тоже без запроса. Что означает добавка к добавке, я выяснять не стал. Решил, что внесли с запасом.

Потом Жила открыла тотализатор.

Тотализатор у неё был выстраданный, после провала со спором о полсекции, и правила она огласила торжественно, стоя, с кружкой вместо молотка: завтра приходит следующий объект, по нему делаются ставки втёмную, до вскрытия. Три ставки одним пакетом: сколько лет машине, что сломалось, кто виноват. Виноватых предлагалось выбирать из списка: экипаж, владелец, завод, судьба. Ставка кредит, банк общий.

— А этот пусть ставит после всех, — Циркуль показал на меня. — И вслух. Чтобы у остальных был ориентир, против чего ставить.

— Тогда нечестно. — Жила наставила на него кружку.

— Честно. Я тоже ставлю после него. У нас с ним пара.

Слово «пара» упало в общий котёл разговора, и никто его не заметил, кроме меня. Я заметил и не подал виду.

Объект пришёл к вечеру следующего дня: катер портовый, самоходный, встал посреди подходной зоны порта без объявления причин. Ставки сделали до стыковки. Я послушал корпус через стойку ещё на подходе, на швартовке, и сказал: лет пятнадцать, топливная магистраль, виноват владелец, потому что так забивается магистраль только у того, кто годами льёт что подешевле. Вскрытие показало: шестнадцать лет, магистраль, владелец. Жила посмотрела на меня с мрачным удовлетворением человека, чей прогноз сбылся дважды: и по машине, и по бесполезности ставок против меня.

— Шестнадцать. — Она не поднимала глаз от акта. — На год промахнулся. Ставлю кредит, что нарочно.

— Нарочно. Дай людям шанс.

Она бросила в меня ветошью. Ветошь была чистая. Здесь это считалось знаком расположения.

Сам катер, к слову, мы сделали за смену, и это тоже была новость: аварийная мелочь между большими подрядами здесь звалась «разминкой» и шла отдельной строкой оплаты. Магистраль промыли, фильтры Жила обозвала так, что они, по-моему, очистились от стыда сами, а владельцу катера Корд выдал вместе с актом устную рекомендацию по топливу, уложившись в девять слов, из которых цензурными были предлоги. Владелец, крум с грузового ряда, не обиделся. Он записал, причём двумя руками сразу и в две разные книжки, и что стояло во второй, я так и не выяснил.

Выигрыш по цеховому обычаю ушёл не мне: банк тотализатора уходил в общий котёл Флюса, на «внеплановое улучшение довольствия». Флюс принял кассу, пересчитал и объявил, что в четверг будет пирог, а с меня, как с виновника кассы, «пожелание по начинке». Я пожелал любую, кроме концентрата. По отсеку прошёл гул одобрения: пожелание сочли содержательным.

— Социальный факт. Твой выигрыш съест бригада. При этом все довольны, включая проигравших. Экономика этого коллектива не описывается ни одной моделью из моих пакетов. Ближайший аналог по литературе: семья.

Вечером я покормил тетрадь, и кормление вышло двойное. Первое: литьё ухо не берёт, раковины молчат, потому что не работают, а я слушаю работу; проверять литьё только прибором, всегда. И второе, по приказу, который не был оформлен приказом: допуск собственного уха, плюс-минус тысяча часов на плохой день, вписан в журнал ТО отдельной строкой. Чужому уху мой плохой день не виден. Теперь виден.

— Дополнение к записи. — Я ещё держал тетрадь открытой. — В моих пакетах нашёлся отраслевой термин для того, что ты сегодня сделал: «паспортизация метода». Обычно её проходят лаборатории. Ты прошёл её за два часа у старика с мелом. Стоимость аналогичной процедуры по прейскуранту сектора не скажу, ты будешь плохо спать.

— Скажи.

— Восемьсот сорок. Спи хорошо.

Потом я сел, а Мири развернула график.

График плана висел у неё с первого вечера, с точкой «порог дома» на дальнем конце кривой. Раньше такие графики в моей жизни выглядели одинаково: кривая доходов ползла понизу, кривая нужды шла поверху, и между ними жил я. Сегодня Мири перестроила картинку по факту первой петли, и я смотрел на неё молча.

Кривая доходов шла выше плана. С запасом. Без чудес, без жестянок, без ночных подработок: просто оклад, просто чистыми, просто семь петель впереди. Точка «порог дома» стояла не на горизонте, а посреди графика, до неё было три петли, и после неё кривая продолжала расти, как будто так можно.

— При текущем тарифе «сто пятьдесят шесть» закрывается к середине контракта. Дальше начинается область, для которой у меня не было названия, и я завела новое. Называется «сверх плана». Роджер, у меня никогда не было раздела «сверх плана». Я его создала сегодня и не знала, что туда писать. Пока написала одно слово: «посмотрим».

— И последнее на сегодня. — График ушёл с экранчика. — Плановое напоминание: лаг до зоны четыре, ответа на твой ответ раньше чем через две недели не ждать. Напоминание, как обычно, себе. Тебе я просто даю послушать, как я себе напоминаю.

Я лежал потом и привыкал. Непривычно было, как новая обувь: нигде не жмёт, и именно это тревожит, потому что нога всю жизнь училась ходить в жмущей. Борт жив. Мать записана. Петля сдана. Ухо калибровано и внесено в пару. План сходится с запасом.

Засыпая, я успел подумать, что впервые в жизни завтрашний день не требовал от меня плана обороны. Не от кого было обороняться. Мысль была настолько непривычная, что я проверил её дважды, как Мири проверяет подозрительно хорошие данные, и оба раза она подтвердилась.

Сирена ударила в третьем часу. Не бортовая, я её узнал бы. Эта шла с частоты конторы, через все каюты разом, ровными злыми тактами, и между тактами голос диспетчера, того самого, с наушником, повторял: аварийный вызов стае, аварийный вызов стае, «Дятлу» готовность один, остальным по расписанию готовностей.