— Вы квартиру меняли? — вернулся я к разговору. — Или получили?

— Получали по ордеру от Моссовета. Вы, наверное, дом перепутали.

— Нет, дом тот.

Далекий собеседник ничего не ответил.

— Простите. А фамилия «Знаменский» вам совсем незнакома? Может, соседи?

— Не знаю я таких соседей. У нас на площадке четыре квартиры, но таких — нет.

— Извините за беспокойство.

— Ничего, — сказал он и повесил трубку.

Я ещё раз проверил, не ошибся ли с номером. Хотел набрать ещё раз, но передумал. Очевидно, что никакого смысла в этом не было.

С переговорного пункта я вышел в состоянии глубочайшей растерянности. Если здесь нет родителей, то существовал ли я сам?

Вдохнув полной грудью холодный весенний воздух, я пошел в сторону своего нового пристанища. Дико хотелось курить. Достав мятую почти пустую пачку, повертел ее, и засунул обратно. Нет. Нахрен эту отраву.

А вот еды надо бы купить.

Магазин нашелся у остановки. Прямо по пути я увидел толстые стекла тускло освященной советской витрины, забранной частой решеткой из арматуры. Толкнув тугую железную дверь, я оказался в небольшом зале, где продавали продукты вперемешку с носками, трусами и презервативами.

Ценники сразу ввели меня в ступор. В бумажнике осталось двадцать пять тысяч с мелочью, и с этой суммой я почувствовал себя нищим. Половина буханки стоила полторы тысячи!

Но делать нечего. Взяв хлеба, попросил у молоденькой продавщицы ещё пачку яиц за пять сто, полкило толстых, обсыпанных мукой советских макарон за две с половиной тысячи, и круг чайной колбасы, потянувший аж на шесть косарей. Подумав, прикупил еще пакет кефира Тверского молокозавода за две тысячи (Севе полезно подлечить голову), и пакет сахара за две с половиной.

Всё вместе обошлось в двадцать тысяч. Оставшиеся пять убрал в бумажник. На сыр и масло их бы хватило, но оставаться в незнакомом городе совсем без денег я не рискнул.

Пока я ходил, в подъезде, видимо, побывал почтальон. Из почтовых ящиков торчали одинаковые предвыборные газеты «Не дай бог». Несколько ящиков было сломано, и газеты кинули прямо на пол. Подняв одну из них, я прочитал дату: 24 апреля. Впрочем, по погоде и отсутствию листвы уже понятно было, что сейчас примерно середина весны.

Квартира Севы встретила меня тишиной и каким-то мерзостным запустением. После прогулки по свежему воздуху остро чувствовался запах застарелого табачного дыма.

Подойдя первым делом к окну, откинул покрытые многочисленными слоями белой краски шпингалеты и попытался его открыть. Затрещала бумага: окно было заклеено, видимо, ещё с осени.

Поддев край ключом, я оторвал полосы вдоль створки и потянул за ручку. Рама подалась, в комнату ворвался холодный воздух. Мне сразу стало легче. Проветрив комнату, я прикрыл окно, оставив открытой форточку, и пошёл на кухню.

Поискал спички, чтобы зажечь плиту, и не нашел. Пришлось взять из куртки зажигалку.

Конфорка зажглась не сразу. Пока возился с зажигалкой, чайник в дрожащей левой руке постукивал крышкой. Пришлось поставить его на плиту, а уже потом возиться с огнём. Воды налил немного, на две кружки.

В жестяной банке нашёл чай и обрывок пачки с надписью «Азербайджанский». Заварочный чайник сперва пришлось отмыть: старая заварка присохла к стенкам и не хотела вытряхиваться. Поискал ложку и выяснил, что сначала ее надо вымыть, а моющего средства на кухне не наблюдалось. Да что за черт! Тут шагу нельзя ступить без проблемы!

К счастью в буфете нашлась сода. Вымыв ложку и заодно — эмалированную миску, я выскреб старую заварку, сполоснул чайник кипятком и насыпал свежего чая.

На ужин сварил макароны, нарезал колбасы и отрезал ломоть хлеба. После пережитого за день (и. возможно, из-за Севиной абстиненции) есть совсем не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько развалившихся макаронин и выпить стакан кефира. Остатки еды убрал в холодильник, машинально отметив, что его давно уже пора разморозить и помыть. На этой мысли компрессор древнего «Саратова» проснулся с таким ревом, что я невольно придержал дверцу, ожидая, что она вот-вот отвалится.

Спать устроился на кресле-кровати, но долго не мог уснуть, то и дело ворочаясь на продавленной подушке. События прошедшего дня никак не укладывались в голове. К тому же фонарь на улице светил, казалось, прямо в окно.

Проснулся я рано, когда за окном едва брезжил серый рассвет. Во рту пересохло. Под одеялом меня прошиб пот, а стоило вылезти, как резко стало зябко — форточка оставалась открытой всю ночь. Я сел, опустил ноги на пол, переждал, пока перестанет мутить, и поплелся на водопой к кухонной раковине.

На кухне заметил, что первым делом машинально посмотрел на то место, где недавно стояла бутылка. Выпить хотелось просто до дрожи. Ну, нет! Это просто надо перетерпеть! И перекусить чего-нибудь.

Разогрел чайник. Пока настаивался чай, сварил два яйца и макароны. Есть не хотелось, но надо было позавтракать. Я съел оба яйца, несколько вилок макарон и хлеб с колбасой. Ещё два ломтя с колбасой завернул на работу; оставшиеся макароны сложил в чистую банку и закрыл крышкой. Чай оказался терпкий, с горечью, но хорошо согревал. Выпив с полкружки с сахаром, я, наконец, почувствовал, что дрожь в теле немного унялась.

Взяв еду и проверив карманы, я запер квартиру и отправился на работу. Идти я решил пешком, наслаждаясь каждым сделанным без палки шагом и стараясь не сбиться со вчерашнего пути. Опаздывать не хотелось, а маршруты тверских автобусов и трамваев я еще не знал. Сядешь так, и уедешь неизвестно куда!

Нахрен-нахрен такое счастье.

Была и еще одна причина поспешить. Я очень хотел застать Коляна до начала работы и расспросить без Палыча, что он знал про Севины долги.

Пока шел по весенней, усыпанной окурками и разнообразным прошлогодним мусором Твери, мысленно всё возвращался к произошедшему, подробностям вчерашнего звонка и пытался вспомнить, могло ли в том разговоре быть хоть какое-нибудь недоразумение.

По всему выходило, что нет. Кажется, моих родителей не существовало в природе. А значит, не было здесь и меня — того, другого, настоящего.

Правда, ещё теплилась надежда, что это какое-то недоразумение. Можно было съездить туда и на месте расспросить о родителях, да и о себе. Я помнил, где учился, в какие секции ходил, с кем дружил.

Но сначала надо было как минимум получить расчёт. Денег на поездку в Москву сейчас не имелось.

Немного поплутав по дворам, на работу я пришёл за несколько минут до восьми. Не без труда, но все же нашел нужный подъезд. Нигде — ни одного домофона, хотя, судя по стенам подъездов, они были очень нужны.

Палыча еще не было, а Темирбек уже работал.

— Салам, — сказал он, выглянув в коридор. — Ты чай будешь?

— Уже пил. Спасибо. Колян здесь?

Узбек покачал головой.

— Не приходил.

— Он вчера к восьми собирался. Мне с ним поговорить надо.

— Может, придёт ещё.

Я заглянул в комнату, где вчера работал Колян — пусто. Вот зараза! Хотел с утра разобраться с долгом, а Колян опять исчез. Ладно, при встрече он от меня не отделается. Пока надо было закончить ванную, иначе Палыч и те триста пятьдесят тысяч не отдаст.

Быстро переодевшись в рабочее, я вернулся к Темиру.

— Уровень опять одолжишь? Казенный сам знаешь — сбитый.

— Бери. Только потом сюда и положи!

Он показал на подоконник. Взяв знакомый короткий уровень, я и пошёл в ванную.

Начал работать. Сердце потихоньку успокаивалось, как и руки. Стена была передо мной, уровень лежал под рукой, раствор получился нужной густоты. Плитку тут клали не так, как я привык в 21 веке: не на клей, а на раствор с ПВА, не зубчатым шпателем, а обычным. Никаких систем выравнивания, просто «под крестики», и плитку надо было не забыть выдержать перед укладкой в воде. Все очень неудобно, но дело шло, и я даже не заметил, как наступило время обеда.

Темирбек заглянул в ванную, уважительно окинул взглядом ровные швы.