Когда я натянул куртку, Палыч остановил меня у двери.

— Умеешь ведь, когда зенки не залиты. Завтра к восьми. Опоздаешь — с лестницы спущу.

До завтра меня оставили в бригаде — уже хорошо. По крайней мере, исправить чужую работу я сумел, и все это увидели. Теперь надо было понять, куда возвращаться после смены.

— И это… — продолжил прораб. — Слышь, Сева. Твои приятели опять приходили.

— Какие приятели? — вырвалось у меня.

Палыч прищурился.

— Не придуривайся, всё ты знаешь. Арсен или как его там… Мне без разницы, кому и сколько ты должен, но на объекте я их больше видеть не хочу. Хозяева уже спрашивают.

Колян, собиравший инструмент у двери, сразу отвернулся.

— Понял, — сказал я, хотя ничего не понял.

— Хорошо бы. И насчёт денег: раньше майских расчёта не ждите. Ванную вдвоём закончите — тогда получите.

Вот чёрт! Я переделал обе стены, а за день мне не дали ни копейки. Жить пока предстояло на те сорок тысяч с мелочью, что я нашёл в Севином бумажнике.

— Палыч, а на пожрать? — встрял Колян. — Я свои метры сделал. Мы с тобой на квадрат договаривались? На квадрат. Ванная-то тут причём?

— При том. Завтра Севе поможешь. Я же вас знаю: деньги дам — в запой уйдёте, а я тут перед хозяевами крутись. Дудки! Пока работа не закончена — денег не будет.

— Да мы разве про всё говорим? Хоть немного дай, — не отставал Колян.

— Сказал: к майским, за готовую ванную. И ещё по вычетам посчитаю. Всё, разговор окончен!

— Не-не-не, Палыч, ты общий расчёт сюда не приплетай! — возмущенно зачастил Колян. — Я-то не косячник! Плитку Сева уронил — с него и удерживай считай. Я к этой стене пальцем не притрагивался, свои метры сделал, и за них ты мне отдашь всё до копейки. А то знаю я тебя: сейчас коробку спишешь, завтра клей, послезавтра ещё чего не хватило — и выйдет, что я тебе бесплатно неделю горбатился. Мы с тобой на квадрат договаривались? На квадрат. Вот мой квадрат отдельно и считай, а с Севой сам разбирайся.

Темным подъездом я вышел на улицу, где уже сгущались сумерки. На свежем воздухе мне стало получше, прохладный воздух привел в чувство, разогнав похмельную хмарь в мозгах. Я оглянулся по сторонам. Похоже, в этой реальности шла ранняя весна. Под деревьями ещё лежали серые островки снега, травы не было — одна голая, усыпанная окурками земля, деревья стояли без листьев.

Пришло в голову, что надо бы сориентироваться на местности. Нашёл номер подъезда — он был без домофона, с одной деревянной дверью из узких дощечек — затем не без труда нашёл название улицы. Ни название улицы, ни номер дома мне ничего не говорили.

Хлопнула дверь подъезда. Колян выскочил на улицу, сразу закурил.

— Палыч, сука, достал! Хмырь и паразит: сам ничего не делает, только хозяевам по ушам ездит да бабки стрижёт. Ему бы нашими руками да в свой карман. Будешь? — он протянул мне пачку.

Спичка погасла на ветру. Он прикрыл вторую ладонями, затянулся и оглядел меня через дым. Мои ноздри почувствовали табачный дым, и тоже страшно захотелось закурить. Но для меня, никогда не курившего в прошлой жизни, глотать дым казалось дикостью.

— Ты чего сегодня, Севыч? Арсен тебя головой приложил, или сам где навернулся?

— Голова болит, — подтвердил я, понятия не имея, кто такой этот уже дважды упомянутый Арсен.

Но была проблема похуже. Я не знал, куда идти. Домашнего адреса Всеволода у меня не было.

Колян меж тем застегнул куртку.

— Ну, бывай, Севыч. Сегодня много не пей, а то завтра Палыч нас точно без денег оставит.

Черт, сейчас уйдет! Что делать? Спросить его прямо, «где мой дом»? Нет. Ни в коем случае! Это верный путь в дурку: растреплет всем, что я… ну то есть Сева, вообще умом тронулся, не помнит, где живет. А что делать?

Тут же пришло и решение: что можно предложить работяге после смены? Конечно, выпить.

— Может, возьмём чего-нибудь? Ну, для сугрева, — предложил я, в полной уверенности, что на сорок тысяч можно купить что-то приличное, да еще и останется.

Колян сразу повеселел.

— А я уж думал, тебя подменили. Пошли, портвешка дёрнем. Среда уже: полнедели отпахали, живы будем — не помрём.

Хлопнула дверь подъезда, вышел Темир. Оглянулся на нас, закинул на плечо сумку с инструментом.

— Эй, Темирбек, бухать пойдешь? — усмехаясь, крикнул Колян.

— Мне дома дела есть, — ответил тот, неприязненно скользнув по нам взглядом миндалевидных глаз, и пошёл к остановке.

— Твой дом — Памир, дятел! — крикнул ему Колян вслед. — Вот человек живёт: ни выпить, ни покурить. Чай пьет и работает. Да и живет-то в недострое, на объекте у Палыча!

Мы вышли со двора, не выметенного с осени. По привычке я ждал, что ноги вот-вот заболят, но даже после целого дня работы шёл свободно. Уже ради этого стоило умереть! Я шел, запоминая дорогу, Колян шагал рядом, непрерывно треща. Судя по всему, он рассказывал, как мы вчера зашли в игровой клуб «Вулкан удачи» и чем все закончилось.

— Ты видел вчера, как я восемьдесят сверху поднял? На двух играх! Если бы ещё третью взял, сегодня к Палычу не пошёл бы.

— Не видел. И что, в плюсе вышел?

— Неа. Минус двадцать тонн. Я бы отыгрался, но они уже закрывались.

— А я?

— Чего ты?

— Вчера ставил?

Колян изумленно посмотрел на меня.

— Ты правда не помнишь?

— Ну… так. Кусками. Пьяный был.

Тем временем из дворов мы вышли на неширокую, застроенную хрущевками вперемешку с двухэтажными дореволюционными особняками улицу. По разбитому асфальту, рассыпая в мелких лужицах тысячи бликов от света фар, проревел древний желтый автобус.

— Ну да, кусками… Сначала поставил на четыре игры сразу. Три угадал, на последней всё сгорело. Потом полез возвращать.

— И что дальше?

— А ничего. Просрал всё. Ты ж меня никогда не слушаешь! А я тебе по-человечески говорил: сделай две ставки и отваливай. Пусть меньше, зато, хоть что-то осталось бы.

«Себе бы такой совет дал» — вспомнил я только что прозвучавшее признание про двадцать проигранных тысяч, но ничего не сказал.

— Сколько ушло?

— Много, Севыч. Чего вчерашнее считать? О, вот мы пришли. Бери «Три топора», как всегда.

За углом стоял торговый пятачок. Через лужу к нему перекинули снятую с петель дверь, сверху бросили размокший картон. Киоск был обшит металлом, снизу съеденным ржавчиной; покупателей обслуживали через маленькое окно с решёткой. За стеклом теснились сигареты, жвачка «Турбо», батарейки и кассеты. Рядом полная женщина в болоньевой куртке продавала с раскладного столика колготки, одноразовые бритвы, консервы и несколько бутылок портвейна.

Продавщица в киоске узнала меня влет. Прежде, чем я успел рассмотреть ценники, она уже гостеприимно улыбнулась золотыми зубами:

— Сева, откуда такой красивый? Тебе как всегда?

И, не дожидаясь ответа, она потянулась к нижней полке, к бутылке с блеклой этикеткой.

— Как всегда, тёть Рая, — подтвердил за меня Колян. — И курево дай.

— Тебе опять подешевле?

— Да когда я у тебя дорогое-то брал?

— Когда в долг просил, тогда самое дорогое выбирал.

Колян подвинул бутылку к себе и кивнул на меня.

— Сева сегодня богатый. Мы нынче не играли. Да и Арсен его не до конца обобрал.

Тётя Рая оглядела меня из-за решётки. Похоже, это было событием.

— Пятнадцать тысяч с тебя. И за прошлый раз не забудь.

Сначала я не понял. Чего? Пятнадцать тысяч за бутылку этого мутного пойла? Это что, двадцатилетний виски?

Но, оглянувшись на Коляна, не заметил недоумения. Явно считая такие цены нормальными, тот деловито разглядывал многочисленные этикетки сигарет. Приглядевшись к рукописным ценникам, я удивился ещё сильнее: тысяча триста за пачку Космоса, три тысячи — за «Голден Американ», шесть с половиной — за подозрительного вида Мальборо.

Норд Стар, кстати, тоже был. Чуть подороже «Космоса».

Разгадка оказалась тут же. За окном в углу притулилась листовка «Выбирай сердцем. Голосуй, или проиграешь». Ниже — фотография Ельцина и дата предстоящих президентских выборов: 16 июня 1996 года.