— Сиди пока на месте, — сказал я, придерживая край сиденья. — Сейчас поднимемся к самому верху, оттуда театр будет видно как на ладони.

— А если за ветками не разглядим?

— Тогда спустимся и посмотрим с земли. Он каменный, до вечера никуда не денется.

Настя рассмеялась, стала высматривать среди потока машин на Советской наш автобус, а потом вдруг, глядя в сторону реки, негромко спросила:

— Пап, а ты чего так долго не приходил? Мама говорила, у тебя работы много.

Внутри неприятно кольнуло за прежнего Севу.

— Много было, Настён. И глупостей всяких хватало. Но теперь буду приходить.

— Ты тогда заранее звони, — деловито предупредила она. — А то мама сердится, когда я всё время спрашиваю.

Когда мы сошли на землю, дочка первым делом кинулась к Светлане и, разводя руки, принялась показывать, как высоко нас занесло и как качалась кабинка на ветру. Светлана с улыбкой выслушала весь доклад, поправила ей воротник, и мы неспешно двинулись по аллее к Волге.

На повороте дорожки, пока Настя застряла у торговца воздушными шарами, Светлана посмотрела в сторону воды и вроде бы между делом спросила:

— Как там у тебя на личном фронте? Всё по-старому?

Значит, про Галину она прекрасно знала.

— Да никак. Разошлись мы.

— Совсем, что ли?

— Совсем. Я ведь к себе напарника пустил пожить, вместе шабашим. Ей такое соседство поперёк горла встало… да и без того всё шло вкривь и вкось.

Света искоса бросила на меня быстрый взгляд:

— Сам её выставил?

— Сама собралась. Но я удерживать не стал.

Светлана помолчала, не спуская глаз с дочери, и вдруг усмехнулась:

— А про меня чего не спрашиваешь, есть ли кто?

— Свет, ну какое я право имею тебе допросы устраивать? — осторожно ответил я.

— Ишь ты, деликатный какой стал. Неинтересно — так и скажи.

Ответить я не успел: к нам примчалась Настя с большим синим шаром на нитке, который продавец дал ей подержать. Я уже потянулся к карману за деньгами, но Светлана перехватила мой взгляд:

— Даже не думай. На той неделе два таких домой принесли — оба лопнули в первый же вечер, а рёву было на час. Настя, отдай дяде шарик, на набережной его всё равно ветром сорвёт.

Дочка неохотно вернула нитку продавцу и по дороге бурчала, что те два были тонкие, а этот синий уж точно продержался бы до лета. Впрочем, обида забылась через минуту: увидев лестницу к воде, она тут же припустила вниз.

— Настя, под ноги смотри, стой у ограды! — крикнула вслед Светлана.

Мы вышли к памятнику Пушкину. Отсюда отлично просматривался Староволжский мост; по реке бежала мелкая стальная рябь, и майское солнце дробилось на ней узкими белыми полосами. От воды тянуло сырым холодом куда сильнее, чем под деревьями в саду. Настя прислонилась к чугунной решётке, принялась считать пролёты моста, но быстро сбилась из-за сновавших туда-сюда машин.

— А ты машины не считай, — подсказал я, вставая рядом. — Считай каменные быки, на которых мост стоит. Вон первый у берега.

— Это не первый, ты один в кустах пропустил!

Пришлось признать ошибку и пересчитать опоры заново с самого края. На последней Настя уже поёжилась и потянула молнию куртки под самый подбородок. Светлана надвинула ей шапку поглубже на лоб; дочка замотала головой и пожаловалась, что наверху в кабинке дуло куда меньше.

На стволе липы за памятником белела предвыборная коммунистическая листовка, наклеенная поверх старой афиши. Ветер то отгибал её размокший угол, то снова прихлопывал к тёмной коре. Настя проводила взглядом грузовик на мосту и спросила, видно ли водителям наше колесо обозрения.

— С моста-то видно, — ответил я. — Только шофёру по сторонам глазеть некогда, ему за дорогой следить надо.

— Ну и пусть следит, а пассажиры в окошко посмотрят.

От памятника мы свернули дальше вдоль берега по направлению к кинотеатру «Звезда». Встречный ветер гнал нас от парапета ближе к стенам домов; Настя глубоко засунула руки в карманы, но упрямо шагала первой. На набережной Степана Разина она раньше нас углядела лоток с мороженым.

— Мам, ну можно?

— Какое мороженое, у тебя нос уже синий, — возразила Светлана.

— Ничего не синий! У меня только варежки дома остались, поэтому руки холодные, а сама я внутри тёплая.

— Давай под мою ответственность, — вмешался я. — А сразу после — греться в кафе.

Светлана махнула рукой, и мы подошли к лотку. Настя долго выбирала между стаканчиками, наконец взяла обычный сливочный пломбир и тут же перемазала пальцы о бумажную обёртку. Света взяла себе такой же, а я выбрал эскимо на палочке. На сквозняке мороженое не таяло, но у Насти уже на середине стаканчика мелко застучали зубы — хотя доела она всё до последнего кусочка вафли.

— Всё, марш греться, — скомандовала Светлана. — Мне с тобой, между прочим, ещё через весь город домой добираться, только ангины не хватало.

В квартале от набережной нашлось небольшое тёплое кафе со свободным столиком у окна. Я взял три горячих чая и по тарелке второго. Настя сразу обхватила ладонями горячий стакан в подстаканнике и принялась дышать на холодное оконное стекло. Когда пятно расползлось, вывела пальцем кривой круг с двумя полосками внизу:

— Смотрите, это наше большое колесо! Вот тут наверху я с папой, а внизу мама стоит.

— Меня хоть не под дождём там бросила? — прищурилась Светлана.

— Нет, вон же сбоку солнце с лучиками.

Когда принесли тарелки, Настя проголодавшимся воробьём накинулась на горячее. Светлана чуть отодвинула свой подстаканник и негромко заговорила со мной:

— Сев, я понимаю, что ты сейчас за любую работу хватаешься. Но давай с Настей как-то по-людски. Мне нужно заранее знать, когда ты точно приедешь, чтобы ребёнок не сидел на чемоданах зря.

— Завтра я с утра и до вечера у родителей на огороде. Давай в начале недели заскочу к тебе в парк и решим, какой день тебе удобнее.

— В парк из-за этого мотаться не обязательно. Позвони вечером домой.

— Договорились, позвоню. И обещать через твою голову не стану — сперва с тобой день выберем.

Настя тут же подняла голову от тарелки:

— Я вообще-то всё слышу!

— Вот и отлично, что слышишь, — спокойно отозвалась Светлана, пряча улыбку. — Значит, в курсе, что мы с папой пока ни о чём не договорились.

— В курсе, — вздохнула дочка и поболтала ложкой в тарелке. — Только учтите: на красной машине я всего один раз проехала.

Я пообещал, что в следующий раз мы первым делом пойдём занимать очередь за красной машиной. Настя удовлетворённо фыркнула и вернулась к обеду.

Когда мы вышли из кафе и направились к автобусной остановке, я придержал шаг, пропуская Настю чуть вперёд:

— Свет, ещё одно дело есть. Мы сейчас у Ирины заказ заканчиваем, дальше надо новых клиентов искать. Как думаешь, можно вашим таксопарковским ребятам визитки оставить? Ну, чтобы давали пассажирам, если кто при переезде или по дороге ремонт упомянет.

— А ты их уже напечатал, что ли?

— Пока нет, решил сперва у тебя спросить.

— Узнаю у ребят и у старшего смены. Если начальство рогом не упрётся — отчего не взять. Только какой номер ты туда впишешь? У тебя же домашнего сроду не было.

— Над этим как раз думаю.

— Мой рабочий диспетчерский даже не вздумай указывать. У меня там и без твоих шабашек телефон красный.

— Да ну, я и не собирался. Придумаю, куда звонки принимать, тогда и закажу в типографии. Но ты в парке почву прощупай — сама же понимаешь, нам обоим лишняя копейка не помешает.

Светлана коротко кивнула: дескать, ладно, поговорю.

На остановке Настя сперва встала посередине между нами, переводя взгляд с меня на мать, а когда показался нужный автобус, всё-таки взяла Светлану за руку. Поднявшись на высокую первую ступеньку, дочка обернулась в дверях и что есть силы замахала мне свободной ладошкой. Светлана придержала её за плечико, пропуская спешащих пассажиров в салон.

Я постоял у бордюра, пока жёлтый автобус не скрылся за поворотом, и зашагал к дому. По дороге заглянул в хозяйственный — взял банку ПВА, затирку в тон и пакетик пластиковых крестиков.