– Ваша милость, проснись! Проснись, сударь!

Заглоба разлепил глаза:

– Что такое? Куда это мы приехали?

– Не знаю.

– Погоди-ка, барышня-панна. Это казацкий зимовник.

– Так и мне кажется.

– Тут, верно, чабаны живут. Не самая приятная компания. Чего эти псы, чтоб их волки сожрали, заходятся! Вон и кони с людьми у хаты. Делать нечего, едем к ним, а то, если объедем, за нами погонятся. Ты тоже, видать, вздремнула.

– Немножко.

– Один, два, три… четыре коня оседланных. Значит, там четыре человека. Сила невеликая. Точно! Это чабаны. Разговаривают о чем-то. Гей, люди, а давайте-ка сюда!

Четверо казаков сразу же подъехали. Это и в самом деле были чабаны при конях, или табунщики, присматривавшие летом в степях за табунами. Пан Заглоба тотчас отметил, что только один из них при сабле и пищали, остальные же трое были вооружены палками с привязанными к концам конскими челюстями; однако он знал, что такие табунщики бывают людьми дикими и для дорожных опасными.

И точно, подъехав, все четверо исподлобья воззрились на прибывших. На их коричневых лицах не было и признаков радушия.

– Чего надо? – спросил один, причем никто не снял шапки.

– Слава Богу, – сказал пан Заглоба.

– На вiки вiкiв. Чего надо?

– А далеко до Сыроватой?

– Не знаємо нiякоï Сыроватой.

– А зимовник этот как зовется?

– Гусла.

– Напоите-ка коней.

– Нету воды, высохла. А откуда вы едете?

– От Кривой Руды.

– А куда?

– В Чигирин.

Чабаны переглянулись.

Один из них, черный, как жук, и косоглазый, уставился на пана Заглобу и, помолчав, сказал:

– А зачем с большака съехали?

– А там жарко очень.

Косоглазый положил руку на повод пана Заглобы:

– Слазь, панок, с коня. Незачем тебе в Чигирин ехать.

– А это почему бы? – спокойно спросил пан Заглоба.

– А видишь ты вот этого молодца? – спросил косоглазый, указывая на одного из товарищей.

– Вижу.

– Он из Чигирина приïхав. Там ляхiв рiжуть.

– А знаешь ли ты, мужик, кто за нами в Чигирин следует?

– Хто такий?

– Князь Ярема!

Наглые лица чабанов во мгновение стали смиренными. Все, точно по команде, поснимали шапки.

– А знаете ли вы, хамы, – продолжал пан Заглоба, – чтó делают ляхи с теми, которые рiжуть. Они их вiшають. А знаете ли, сколько князь Ярема войска ведет? А знаете ли, что он уже в полумиле отсюда? Ну так как, собачьи души? Хвосты поджали? Вот как вы нас приняли! Колодец у вас высох? Коней поить воды нету? А, стервецы! А, кобыльи дети! Я вам задам!

– Не сердитеся, пане! Колодец пересох. Мы сами к Кагамлыку ездим поить и воду для себя носим!

– А, прохвосты!

– Простiть, пане. Колодец пересох. Велите, так сбегаем за водой.

– Без вас обойдусь, сам со слугою поеду. Где тут Кагамлык? – спросил он грозно.

– От, две мили отсюда! – сказал косоглазый, указывая на череду зарослей.

– А на дорогу этим путем ворочаться или по берегу доеду?

– Доедете, пане. В миле отсюда река к дороге сворачивает.

– Эй, слуга, ну-ка давай вперед! – сказал пан Заглоба, обращаясь к Елене.

Мнимый слуга поворотил коня на месте и мигом ускакал.

– Слушать меня! – сказал Заглоба мужикам. – Ежели сюда разъезд придет, сказать, что я берегом на большак поехал.

– Добре, пане.

Через четверть часа Заглоба опять ехал рядом с Еленой.

– Вовремя я им князя-воеводу выдумал, – сказал он, прищурив глаз, закрытый бельмом. – Теперь они целый день сидеть будут и разъезда ждать. От одного только княжеского имени у них дрыготня началася.

– Ваша милость таково быстро соображает, что изо всякой переделки выпутаться сумеет, – сказала Елена. – И я Бога благодарю, что послал мне такого опекуна.

Шляхтичу эти слова пришлись по вкусу, он усмехнулся, погладил рукою подбородок и сказал:

– А что? Есть у Заглобы голова на плечах? Хитер я, как Улисс, и должен тебе, барышня-панна, сказать, что, ежели бы не хитрость эта, давно бы меня вороны склевали. Но что же нам делать? Надо спасаться. Они и вправду в близость княжеских войск поверили, ибо ясно же, что князь не сегодня завтра появится с мечом огненным, аки архангел. А ежели б он заодно и Богуна по пути извел, я бы дал обет босиком в Ченстохову пойти. А хоть и не поверь чабаны, ведь одного упоминания о княжеской силе довольно было, чтобы их от покусительства на живот наш удержать. В любом случае скажу я тебе, барышня-панна, что наглость их – недобрый для нас signum[83], ибо означает это, что мужичье здешнее о викториях Хмельницкого наслышано и час от часу будет становиться нахальнее. А посему следует держаться нам мест безлюдных и в деревни заглядывать пореже, так как сие небезопасно. Яви же, Господи, поскорее князя-воеводу, ведь мы в такую ловушку попались, что будь я не я, хуже и придумать трудно!

Елена снова встревожилась и, желая услышать из уст пана Заглобы хоть одно обнадеживающее словечко, сказала:

– Теперь я уж вовсе уверовала, что ты, сударь, и себя, и меня спасешь.

– Это конечно, – ответил старый пройдоха. – Голова затем и есть, чтобы о шкуре думать. А тебя, барышня-панна, я уже так полюбил, что, как о собственной дочери, о тебе печься буду. Самое скверное, сказать по правде, то, что непонятно, куда удирать, ибо и Золотоноша эта самая не очень верное asylum[84].

– Я точно знаю, что братья в Золотоноше.

– Или да, или нет, потому что могли уехать; и в Разлоги наверняка не той дорогой, какой мы едем, возвращаются. Я-то больше на тамошний гарнизон рассчитываю. Ежели бы этак Бог дал полхоругвишки или полрегиментика в крепостце! А вот и Кагамлык! Теперь хоть очереты под боком. Переправимся на другой берег и, вместо того чтобы вниз по реке к большаку пойти, пойдем вверх, чтобы следы запутать. Правда, мы окажемся близко от Разлогов, но не очень…

– Мы к Броваркам ближе будем, – сказала Елена, – через которые в Золотоношу ездят.

– И прекрасно. Останавливайся, барышня-панна.

Они напоили коней. Затем пан Заглоба, надежно укрыв Елену в зарослях, поехал искать броду и тотчас его нашел, так как брод оказался в нескольких десятках шагов от места, где они остановились. Именно тут уже знакомые нам табунщики перегоняли коней через реку, которая хоть и была по всему течению мелководна, но берега повсюду имела неприступные, заросшие и болотистые. Переправившись, наши путники спешно двинулись вверх по реке и без отдыха проехали допоздна. Дорога была трудная, так как в Кагамлык впадало множество ручьев, и они, широко разливаясь в своих устьях, создавали повсюду болота и топи. То и дело приходилось или искать брода, или продираться сквозь заросли, почти непроезжие для конных. Лошади страшно утомились и едва шли. Порой они так сильно увязали, что Заглобе казалось – выбраться уже не удастся. Но в конце концов беглецы все-таки вышли на высокий, заросший дубняком сухой берег. А тут уж и ночь наступила, глубокая и непроглядная. Дальнейший путь сделался опасен: в темноте можно было угодить в трясину, так что пан Заглоба решил дождаться утра.

Он расседлал лошадей, спутал их и пустил пастись. Затем нагреб листьев, устроил из них подстилку, застелил чепраками и, накрывши буркою, сказал Елене:

– Укладывайся, барышня-панна, и спи, ибо это единственное, что можно сделать. Роса тебе глазки промоет, оно и славно будет. Я тоже голову на арчак преклоню, а то я в себе костей прямо не чую. Огня мы зажигать не станем, не то на свет какие-нибудь пастухи заявятся. Ночи теперь короткие, на зорьке двинемся дальше. Спи, барышня-панна, спокойно. Напетляли мы, точно зайцы, хотя, по правде сказать, уехали недалеко, но зато так следы запутали, что тот, кто найдет нас, дьявола за хвост поймает. Спокойной ночи барышне-панне.

– Спокойной ночи и вам.