Богун с Заглобой, оба призадумавшись, молча ехали рядом. Заглоба дергал ус, и видно было, что он усиленно работает мозгами, соображая, вероятно, как бы из всего этого выкрутиться. Временами он вполголоса что-то ворчал под нос или поглядывал на Богуна, на лице которого попеременно выражались то неукротимый гнев, то печаль.

«Просто диво, – размышлял Заглоба, – что этакий красавчик девку даже не смог заморочить. Правда, он казак, но ведь и рыцарь же знаменитый, и подполковник, которого рано или поздно, если только он к мятежникам не примкнет, дворянством пожалуют, что опять же только от него самого и зависит. И хоть пан Скшетуский – достойный кавалер и собою тоже хорош, но с этим пригоженьким атаманом красотой ему не сравниться. Ой, возьмут же они за чубы друг друга, когда повстречаются, ибо и тот и другой забияки, каких мало!»

– Богун, а хорошо ли ты знаешь пана Скшетуского? – внезапно спросил Заглоба.

– Нет! – коротко ответил атаман.

– Крупный у тебя с ним разговор будет. Я однажды видел, как он Чаплинским дверь отворял. Голиаф это насчет питья. И битья тоже.

Атаман не ответил, и опять оба предались собственным мыслям и собственным огорчениям, вторя которым пан Заглоба время от времени бормотал: «Так-так, ничего не попишешь!» Прошло несколько часов. Солнце покатилось куда-то к Чигирину, на запад, с востока потянул холодный ветерок. Пан Заглоба снял рысью шапчонку, провел рукою по вспотевшей лысине и повторил еще раз:

– Так-так, ничего не попишешь!

Богун словно бы очнулся ото сна.

– Что ты сказал? – спросил он.

– Я говорю, что стемнеет скоро. Далече нам еще?

– Недалече.

Через час и в самом деле стемнело. К этому времени, однако, они уже въехали в лесистый яр, и наконец в дальнем просвете блеснул огонек.

– Разлоги! – внезапно сказал Богун.

– Так! Брр! Знобит меня как-то в яру этом.

Богун остановил коня.

– Подожди! – сказал он.

Заглоба глянул на его лицо. Глаза атамана, имевшие свойство светиться в темноте, горели теперь, как факелы.

Оба долгое время неподвижно стояли у кромки леса. Наконец издалека донеслось лошадиное фырканье.

Это люди Богуна неспешно выезжали из лесу.

Есаул подъехал за распоряжениями. Богун что-то шепнул ему на ухо, после чего казаки опять остановились.

– Поехали! – сказал Богун Заглобе.

Спустя минуту темные контуры усадебных построек, сараи и колодезные журавли сделались видны их взорам. В усадьбе было тихо. Собаки не лаяли. Огромный золотой месяц висел над строениями. Из сада долетал запах цветущих вишен и яблонь, везде было так спокойно, ночь была такая чудная, что не хватало разве, чтобы чей-нибудь торбан зазвучал под окошком прекрасной княжны.

В некоторых окнах еще горел свет.

Оба всадника подъехали к воротам.

– Кто там? – окликнул их ночной сторож.

– Не узнаешь, Максым?

– Никак, ваша милость! Слава Богу!

– На вiки вiкiв. Отворяй. А что у вас слышно?

– Все добром. Давно, ваша милость, в Разлогах не были.

Завизжали петли ворот, мост опустился надо рвом, и оба всадника въехали на майдан.

– А слушай-ка, Максым, не затворяй ворота и не поднимай мост, я тут же и уеду.

– Значит, ваша милость туда и обратно?

– Точно. Коней к коновязи привяжи.

Курцевичи не спали. Они вечеряли в тех самых увешанных оружием сенях, протянувшихся по всей ширине дома от майдана и до самого сада. Увидев Богуна и пана Заглобу, все вскочили. На лице княгини было заметно не только удивление, но также испуг и недовольство. Молодых князей было двое: Симеон и Миколай.

– Богун! – сказала княгиня. – Ты это к нам зачем?

– Заехал поклониться, мати. Может, не рады?

– Рада я тебе, рада, только приезду удивляюсь, ибо слыхала, что ты в Чигирине за порядком приглядываешь. А кого же нам Бог послал с тобой?

– Это пан Заглоба, шляхтич, мой друг.

– Рады вашей милости, – сказала княгиня.

– Мы рады, – вторили Симеон и Миколай.

– Сударыня! – ответил шляхтич. – Правда оно, что незваный гость хуже татарина, но известно также, что, если хочешь попасть в рай, путнику в крове не отказывай, алчущего накорми, жаждущего напои…

– Садитесь же, пейте-ешьте, – сказала старая княгиня. – Благодарствуем, что навестили. Однако ж, Богун, тебя-то я никак не ожидала… Разве что у тебя какое дело к нам есть?

– Может, и есть, – не спеша молвил атаман.

– Какое же? – беспокойно спросила княгиня.

– Своим часом обсудим. Дайте сперва передохнуть. Я же прямо из Чигирина.

– Видать, спешно тебе к нам было?

– Куда ж мне еще спешно может быть, если не к вам? А княжна-доня здорова ли?

– Здорова, – сухо ответила княгиня.

– Хотелось бы на нее взглянуть-порадоваться.

– Елена спит.

– Вот это жаль. Пробуду-то я недолго.

– Куда же ты едешь?

– Война, мати! Времени в обрез. Того и гляди гетманы в дело пошлют, а запорожцев бить жалко. Разве мало мы хаживали с ними за добром турецким, правда, князюшки? – по морю плавали, хлебом-солью делились, пили да гуляли, а теперь вот враги сделались.

Княгиня быстро взглянула на Богуна. В голове ее мелькнула мысль, что Богун, может быть, решил пристать к мятежу и приехал подбить ее сыновей тоже.

– А ты как собираешься поступить? – спросила она.

– Я, мати? А что? Трудно своих бить, да придется.

– Так и мы рассуждаем, – сказал Симеон.

– Хмельницкий – изменник! – добавил молодой Миколай.

– На погибель изменникам! – сказал Богун.

– И пускай ими палач тешится! – закончил Заглоба.

Богун заговорил снова:

– Так оно всегда на свете было. Сегодня человек тебе приятель, завтра – иуда. Никому верить нельзя.

– Только добрым людям, – сказала княгиня.

– Это точно, добрым людям верить можно. Потому-то я вам и верю и потому люблю вас, что вы люди добрые, невероломные…

Голос атамана звучал как-то странно, и на некоторое время воцарилась тишина. Пан Заглоба глядел на княгиню и моргал своим здоровым глазом, а княгиня глядела на Богуна.

Тот продолжал:

– Война людей не питает, а губит, поэтому до того, как воевать отправиться, я и решил вас повидать. Кто знает, вернусь ли, а вы ведь горевать по мне станете, вы ведь мне други сердечные… Разве не так?

– Конечно так, истинный бог! С малых лет тебя знаем.

– Ты брат нам, – добавил Симеон.

– Вы князья, вы шляхта, а казаком не погнушались, в дому пригрели и доню-сродницу посулили, потому что поняли – нет без нее ни житья ни бытья казаку, вот и пожалели его.

– Не стоит про то и толковать, – поспешно сказала княгиня.

– Нет, мати, стоит про то толковать, ведь вы мои благодетели, а я попросил вот этого шляхтича, друга моего, чтобы меня сыном назвал и гербом облагородил, дабы не стыдно было вам родственницу казаку отдавать. На что пан Заглоба согласие дал, и оба мы будем испрашивать у сейма позволения тому, а после войны поклонюся я господину великому гетману, ко мне милостивому, и он поддержит: он вот и Кречовскому пожалование исхлопотал.

– Помогай тебе Бог, – сказала княгиня.

– Вы люди некриводушные, и я благодарен вам. Но прежде чем на войну идти, хотелось бы еще разок услышать, что доню мне отдадите и слова не нарушите. Шляхетское слово не дым, а вы же шляхта, вы князья.

Атаман говорил неторопливо и торжественно, но в словах его слышалась как бы угроза, как бы предупреждение, что надо соглашаться на все, чего он ни потребует.

Старая княгиня поглядела на сыновей, те – на нее, и некоторое время все молчали. Внезапно кречет, сидевший на шесте у стены, запищал, хотя до рассвета было еще долго, а за ним подали голоса и остальные птицы; громадный беркут проснулся, встряхнул крылами и принялся каркать. Лучина, пылавшая в печном зеве, стала догорать. Сделалось темновато и уныло.

– Миколай, поправь огонь, – сказала княгиня.