Страшная то была ночь и долгая, как всякая ночь зимою. Воевода Кисель, подперев голову рукой, несколько часов уже сидел неподвижно. Не смерти боялся он, ибо со времени отъезда из Гущи настолько устал и обессилел, так был бессонницею истерзан, что смерть встретил бы с распростертыми объятиями, – нет, душу его снедало беспредельное отчаяние. Ведь не кто иной, как он, чистокровный русин, первый вызвался на роль миротворца в этой беспримерной войне. Он выступал везде и всюду, в сенате и на сейме, как самый ярый сторонник трактатов, он поддерживал политику канцлера и примаса и горячее других осуждал Иеремию, будучи искренне убежден, что действует во благо казачества и Речи Посполитой. Всей своей пылкой душою верил он, что переговоры, уступки всех умиротворят, исцелят, успокоят, – и именно сейчас, в эту долгожданную минуту, везя Хмельницкому булаву, а казачеству согласие на уступки, усомнился во всем: увидел явственно тщетность своих усилий, узрел под ногами зияющую пустотой бездну.

«Неужто им ничего, кроме крови, не надо? Неужто не нужны никакие свободы, кроме свободы жечь и грабить?» – думал в отчаянии воевода, сдерживая разрывавшие его благородную грудь стоны.

– Голову Киселеву! Голову Киселеву! На погибель! – кричала толпа.

Воевода без колебаний принес бы им в дар свою всклокоченную белоснежную голову, если б не последние крупицы веры, что и черни этой, и всему казачеству потребно нечто другое, большее, – а иначе не будет ни им, ни Речи Посполитой спасения. Да откроет им на это глаза грядущий день!

И когда он думал так, проблеск подкрепляющей дух надежды рассеивал на мгновение мрак, порожденный отчаянием, и несчастный старец принимался себя уговаривать, что чернь – это еще не все казачество и не Хмельницкий с его полковниками и, быть может, все-таки начнутся переговоры.

Но много ли от них будет проку, пока полмиллиона мужиков не сложили оружия? Не растает ли согласие с первым дуновением весны, подобно снегам, что ныне покрывают степь?..

И в который уж раз вспоминались воеводе слова Иеремии: «Милость можно оказать лишь побежденным», – и мысль его снова погружалась во тьму, а под ногами разверзалась пропасть.

Меж тем перевалило за полночь. Крики и пальба несколько поутихли, зато вой ветра усилился, на дворе бушевала снежная буря, уставшие толпы, видно, начали расходиться по домам, и у комиссаров немного отлегло от сердца.

Войцех Мясковский, львовский подкоморий, поднялся со скамьи, послушал у окна, занесенного снегом, и молвил:

– Видится мне, с Божьей помощью еще доживем до завтра.

– Может, и Хмельницкий пришлет подмогу – с этим охранением нам не дойти, – заметил Смяровский.

Зеленский, подчаший брацлавский, усмехнулся горько:

– Кто скажет, что мы посланцы мира!

– Случалось мне, и не раз, посольствовать у татар, – сказал новогрудский хорунжий, – но такого я в жизни не видывал. В нашем лице Речь Посполитая злее унижена, нежели под Корсунем и Пилявцами. Оттого я и говорю: поехали, милостивые господа, обратно, о переговорах нечего и думать.

– Поехали, – как эхо, повторил каштелян киевский Бжозовский. – Не суждено быть миру – пусть будет война.

Кисель поднял веки и упер остекленелый взгляд в каштеляна.

– Желтые Воды, Корсунь, Пилявцы! – глухо проговорил старец.

И умолк, а за ним умолкли и остальные – лишь Кульчинский, киевский скарбничий, начал громко молиться, а ловчий Кшетовский, схватясь руками за голову, повторял:

– Что за времена! Что за времена! Смилуйся над нами, Боже.

Вдруг дверь распахнулась и в горницу вошел Брышовский, капитан драгун епископа Познанского, командовавший конвоем.

– Ясновельможный воевода, – доложил он, – какой-то казак хочет видеть панов комиссаров.

– Пусть войдет, – ответил Кисель. – А чернь разошлась?

– Ушли. К завтрему посулили вернуться.

– Очень буйствовали?

– Страшно как, но Донцовы казаки положили человек пятнадцать. Завтра обещаются нас спалить живыми.

– Ладно, зови этого казака.

Минуту спустя дверь отворилась и на пороге стал высокий человек, заросший черной бородою.

– Ты кто таков? – спросил Кисель.

– Ян Скшетуский, гусарский поручик князя русского воеводы.

Каштелян Бжозовский, Кульчинский и ловчий Кшетовский повскакали со скамей. Все они прошлый год были с князем под Староконстантиновом и Махновкой и прекрасно знали пана Яна; Кшетовский даже ему приходился свойственником.

– Правда! Правда! Да это же Скшетуский! – повторяли они в один голос.

Минуту спустя дверь отворилась и на пороге стал высокий человек, заросший черной бородою.

– Что ты здесь делаешь? Как смог до нас добраться? – спрашивал, обнимая его, Кшетовский.

– В крестьянском платье, как видите, – отвечал Скшетуский.

– Ваша милость, – воскликнул, обращаясь к Киселю, каштелян Бжозовский, – это самый доблестный рыцарь из хоругви русского воеводы, прославленный среди всего войска.

– Рад душевно его приветствовать, – сказал Кисель, – поистине недюжинной отвагой обладать нужно, чтобы к нам пробиться.

И затем обратился к Скшетускому:

– Чего ты от нас хочешь?

– Дозволь с вами идти, ваша милость.

– Дракону в пасть лезешь… Впрочем, ежели такова твоя воля, мы противиться не вправе.

Скшетуский молча поклонился.

Кисель смотрел на него с удивлением.

Строгое лицо молодого рыцаря поразило его серьезностью и скорбным выражением.

– Скажи, сударь, – промолвил он, – какие причины толкнули тебя в это пекло, куда не сунется никто по доброй воле?

– Несчастье, ясновельможный пан воевода.

– Напрасно я спросил, – сказал Кисель. – Видно, ты потерял кого-то из близких и теперь на поиски едешь?

– Именно так.

– А давно это приключилось?

– Прошлой весною.

– Как? И ваша милость сейчас только ехать собрался! Ведь без малого год прошел! Что же ты до сих пор, любезный сударь, делал?

– Воевал под знаменами русского воеводы.

– Неужто благородный сей вождь тебя не пожелал отпустить?

– Я сам не хотел.

Кисель снова взглянул на молодого рыцаря, после чего настало молчание, которое было прервано киевским каштеляном:

– Все мы, кто с князем служил, наслышаны о несчастьях этого рыцаря и не одну слезу пролили из сочувствия ему, а что он предпочел, покуда война шла, отечеству служить, а не о своем благе печься, достойно еще большего одобрения. Редкостный по нынешним временам пример.

– Если окажется, что мое слово для Хмельницкого хоть что-нибудь значит, поверь, сударь, я не премину его за тебя замолвить, – сказал Кисель.

Скшетуский опять поклонился.

– А теперь иди отдыхай, – ласково сказал воевода, – ты, верно, утомлен изрядно, как и все мы: у нас ведь ни минуты нет покоя.

– Я его к себе заберу, мы с ним в свойстве, – сказал ловчий Кшетовский.

– Пойдемте и мы, отдохнуть никому не помешает, кто знает, доведется ли уснуть следующей ночью! – сказал Бжозовский.

– Вечным сном, быть может, – докончил воевода.

И с этими словами удалился в боковую светелку, где в дверях его уже поджидал слуга; за ним разошлись и остальные. Ловчий Кшетовский повел Скшетуского к себе на квартиру, которая была рядом, через несколько домов только. Слуга с фонарем шел перед ними.

– До чего ж ночь темна, и метет все сильнее! – сказал ловчий. – Эх, пан Ян, что мы сегодня пережили! Я думал, Судный день наступает. Еще б немного, и чернь перерезала бы нам глотки. У Брышовского рука рубить устала. Мы уже с жизнью прощались.

– Я был среди черни, – ответил Скшетуский. – Завтра к вечеру ожидается новая ватага разбойников, их уже оповестили. До вечера непременно надо уехать. Вы отсюда прямо в Киев?

– Это зависит от ответа Хмельницкого – к нему князь Четвертинский поехал. А вот и моя квартира, милости прошу, входи, пан Ян, я велел вина подогреть, не худо перед сном подкрепиться.