Таня качает головой. Её каштановое каре до плеч развевается на ветру. Как ей удаётся избежать пушистости волос при такой влажности?

— Не думаю. Он был в дальней части боксов, и один из ребят помог ему перебраться в подсобное помещение с кондиционером, после чего вызвал помощь. Парамедики вынесли его через боковую дверь, которая недоступна для прессы и публики. Наверное, люди решили, что скорая приехала за кем-то, кто получил тепловой удар.

Бедный мой папа.

Я уже собираюсь спросить, не замечали ли они каких-нибудь признаков недомогания, но мы подъезжаем к боксам.

Гольф-кар останавливается, и мы все выходим. Рядом с боксами стоит одна из наших машин — обтекаемый чёрно-оранжевый болид Formula World с открытыми колёсами. Страсть и смысл жизни моего отца.

Словно по сигналу, открывается боковая дверь.

В дверном проёме появляется Джек, один из двух инженеров нашей команды. Его крупная фигура почти полностью загораживает проход. Он высокий, светловолосый, с загорелой грубоватой кожей — будто всё время проводит на открытом воздухе. Он похож на человека, который всю жизнь занимался сёрфингом, парусным спортом, гонками… и выигрывал их. Выражение его лица мрачное, но оно светлеет, когда он замечает меня.

— Лили!

Я уже думаю, что он протянет мне руку, но вместо этого он заключает меня в свои огромные объятия.

— Блрб, — невнятно бормочу я ему в подмышку.

Это одна из множества причин, по которым я ненавижу объятия. Я невысокая, поэтому меня всегда прижимают к чьей-нибудь подмышке или груди, и приходится вдыхать чужой запах тела.

Я высвобождаюсь из его объятий, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Дело вовсе не в Джеке — он замечательный человек. Год назад, когда его только взяли в команду, мы с отцом даже ужинали с ним. Просто я терпеть не могу объятия. Они кажутся мне странными, фальшивыми и ужасно неловкими.

А после гонок добавляется ещё и пот. Все вокруг обливаются потом, и теперь меня буквально передёргивает от холодного, липкого запаха, который будто въелся в кожу. А ведь мне сейчас нужно сосредоточиться.

— Как Адриан? — спрашивает Джек, даже не подозревая, что меня до сих пор передёргивает от ощущения его холодной, влажной кожи.

— Сейчас он на операции. Перед тем как его увезли, он взял с меня обещание сказать команде несколько слов.

Из боксов доносится гул голосов: разные акценты сливаются в негромкий гомон. Джек делает мне знак.

— Хочешь что-нибудь быстро обсудить, прежде чем войдёшь?

— Да.

Я тихонько закрываю дверь и жестом приглашаю Таню, Джека и Адама собраться вокруг меня. Оба мужчины такие высокие, что мне приходится выпрямиться во весь свой рост — сто пятьдесят семь сантиметров — и задрать голову, чтобы встретиться с ними взглядом. Обычно на такую важную встречу я надела бы туфли на каблуках, но, торопливо натягивая кроссовки у себя в квартире, я и представить не могла, что всё это произойдёт.

Таня задерживает взгляд на Джеке. Много лет назад до меня доходили слухи, что они спят друг с другом, но я никогда ни у кого не спрашивала, правда ли это: не моё дело. Да и теперь меня совершенно не волнует, с кем и что у кого было в прошлом. Мне просто нужно сообщить плохие новости, а дальше остаётся надеяться, что папа поправится и я смогу вернуться к своей выпечке на нервной почве. К хандре. К долгому сну. Господи, неужели уже прошёл целый месяц?

— Я записываю, — оживлённо отзывается Таня, доставая телефон из поясной сумки.

— Отец попросил меня взять команду под своё управление на ближайшие несколько гонок.

Мужское самолюбие в этом спорте бывает очень хрупким, поэтому я произношу это совершенно бесстрастно. Если Адам и Джек и удивлены, то виду не подают. Таня быстро печатает что-то на экране телефона и через мгновение поднимает голову.

— Когда хочешь выпустить пресс-релиз? Сколько интервью планируешь дать? Или, может, устроим пресс-конференцию? Можно выбрать нескольких журналистов…

Я поднимаю руку, словно полностью контролирую ситуацию, хотя на самом деле всё совсем не так. Одна только мысль о разговоре с прессой заставляет меня неприятно вздрогнуть.

— Только пресс-релиз. Сегодня, ни днём, ни вечером, я не в том состоянии, чтобы общаться с журналистами. Займёмся этим завтра.

— Люди захотят услышать тебя лично, — твёрдо говорит она.

— Мне всё равно. Они получат пресс-релиз. Потом мы выпустим второй, когда папа выйдет из операционной, а уже после, возможно, я поговорю с несколькими журналистами, которых мы сами выберем.

Я смотрю на неё в упор, и наконец Таня утвердительно кивает.

Фух. Одну битву я выиграла.

— Адриан всегда хотел, чтобы ты присоединилась к команде, — тихо говорит Адам.

— Его желание исполнилось. Временно. Но сейчас это последнее, чем мне хотелось бы заниматься.

— Думаю, он решил, что у тебя найдётся время, — замечает Джек.

Это был выпад? Месяц назад моё увольнение из компании, занимавшейся разработкой гоночных видеоигр, стало новостью национального масштаба. К тому времени, когда меня уволили, домогательства в отношении женщин в технологической сфере уже давно были наболевшей проблемой, но то, как я публично привлекла к ней внимание, было… мягко говоря, необычным. И, оглядываясь назад, я, пожалуй, была чуточку резковата, когда опубликовала в Твиттере свои жалобы и фотографию мужчины, который во время публичной конференции заявил, что со мной было бы «неплохо переспать». Но с меня хватило, и я сорвалась.

Я привыкла к косым взглядам и язвительным замечаниям, поэтому просто смотрю Джеку прямо в глаза.

— У меня полно свободного времени. Давайте покончим с этим объявлением.

Мы вчетвером входим внутрь. Первым идёт Джек, за ним Адам, а последними — Таня и я.

В нос ударяет густой запах пота, смешанный с резиновым амбре шин. Я прижимаюсь спиной к дальней стене, прячась за Адамом. Вижу крошечные капельки пота на лбах и над верхними губами собравшихся. Рубашки прилипают к коже.

В помещении тесно и душно, мне нечем дышать. Хочется сбежать, но я обещала папе, что сделаю это ради него.

Несколько механиков, давних сотрудников отца, машут мне и улыбаются. По толпе прокатывается гул голосов. Почти на каждом лице читаются вопросы: «Почему здесь дочь босса?» и «Где Онассис?» Разговоры кипят, словно жир на раскалённой сковороде, шипят и брызжут, как на гриле.

Я невольно думаю о папе. Именно здесь он начинал свой путь — задолго до моего рождения. Здесь он добился успеха и обрёл семью, которая была ему так дорога.

От этой мысли мне немного легче сделать то, что предстоит. Здесь собрались люди, которые хорошо относятся друг к другу и всем сердцем преданы моему отцу.

Я выглядываю из-за плеча Адама, разыскивая одного человека в особенности: Макса.

В последний раз я видела его четыре месяца назад, на вечеринке в штаб-квартире команды в Нью-Йорке, незадолго до начала сезона. Я появилась там ради папы, вежливо поздоровалась с Максом — он в тот момент заигрывал с одной из девушек с стартовой решётки, которые держат над гонщиками зонты перед началом гонки, — и тут же ушла.

Тогда у меня на работе был особенно тяжёлый период: руководство отказывалось всерьёз воспринимать мои жалобы на царившую там атмосферу домогательств. И я не хотела лишний раз мучить себя, наблюдая, как Макс флиртует со всеми подряд на вечеринке.

Джек стоит в передней части помещения, вытянув руки и жестами направляя людей к стенам пустых боксов.

— Давайте все в круг, в круг! Вот так. Прямо как в начальной школе. Разойдитесь пошире, чтобы мы всех видели. У нас объявление для команды. Здесь Лили Онассис, дочь Адриана. Лили?

Он широко разводит рукой, словно приглашая меня в их круг.

Я выхожу из-за Адама, нервничая до чёртиков. Сердце колотится с той же силой, что и двигатель, ревущий на стартовой решётке. Я оглядываю одну сторону импровизированного круга, но знакомого лица Макса нигде не вижу.

— Всем привет. Мне очень жаль, что приходится сообщать вам такие новости, но отец хотел, чтобы вы узнали обо всём от меня. Во время гонки он потерял сознание, и его пришлось доставить в больницу. У него случился сердечный приступ. Сейчас его состояние стабильное, но он на операции.