— Он входил в поворот, задел бордюр, потерял переднее антикрыло, а потом каким-то образом нос машины подбросило в воздух. Всё произошло в долю секунды, Лили, клянусь. Затем болид перевернулся и врезался в стену. Когда его вытащили из машины, он спрашивал о тебе.

У меня вырывается сдавленный всхлип, но я заставляю себя сдержаться.

— В бетонную стену? На какой скорости он ехал?

— Примерно сто сорок два.

Сто сорок два мили в час. Он врезался в стену на такой скорости.

— Вот, смотри. На странице Autoweek в Facebook выложили видео, — Таня протягивает нам телефон.

Не знаю, хочу ли я это видеть, но я настолько ошеломлена, что даже не пытаюсь возразить. Смотрю семисекундный ролик, не в силах закрыть отвисшую челюсть от потрясения. Семь секунд чистейшей пытки.

Изящный чёрный болид Макса с оранжевыми вставками несколько метров скользит по трассе на боку, а затем останавливается в гравийной ловушке.

— Могу попробовать найти запись с бортовой камеры, если хотите, — предлагает Джек.

— Нет. Не сейчас.

Отворачиваюсь к окну, подальше от Джека, Тани и этого душераздирающего видео, которое уже разлетается по соцсетям, закрываю глаза и пытаюсь думать о хорошем. Но жуткие кадры аварии снова и снова прокручиваются у меня в голове всю дорогу до больницы.

— Нас будут ждать у бокового входа, — говорит Таня Джеку.

Я поворачиваюсь к Лукасу, который сидит рядом со мной.

— Насколько всё плохо? Выглядит ужасно.

Он качает головой.

— Не знаю, Лили. Хотел бы я…

— Что? — Я пристально смотрю на него.

Лукас красивый мужчина: смуглая кожа, зелёные глаза, тёмные волосы.

— Хотел бы я, чтобы он думал о гонках, а не о тебе.

Я закрываю глаза. Именно этого мне сейчас не хватало. Ещё больше поводов для чувства вины.

Добравшись до больницы, мы выскакиваем из машины, и нас сразу провожают в отдельную комнату ожидания. Очевидно, она предназначена для детей и их семей: на одной стене нарисована радуга, в углу стоят детские столик и стульчики, рядом лежат игрушки.

Мы втроём ждём, кажется, целую вечность, хотя, судя по телефону, проходит всего двадцать минут. За это время я звоню отцу и рассказываю ему о случившемся, а потом просто смотрю на детские игрушки.

Наконец входят трое врачей. Я вскакиваю с места.

— Как он?

Они видят, что я едва могу дышать от волнения, и просят меня сесть.

— Успокойся, — говорит один из врачей. У него гладко выбритая голова и французский акцент.

Когда я встревожена, напугана или расстроена, это худшее, что мне можно сказать. Я скрещиваю руки на груди, но садиться не собираюсь.

— Макс отделался относительно легко, — говорит другая врач. — Здравствуйте, я доктор Шэрон Коэн.

— Слава богу, — выдыхает Лукас, приваливаясь к стене.

— Что значит «относительно легко»? — не могу сдержать повышения голоса.

— Сейчас он уже почти нормально разговаривает.

— Почти? — Теперь я буквально кричу. — Что это значит? Предложениями? Отдельными словами? Мычит? Он хотя бы помнит, как его зовут?

— Он сломал плечо в трёх местах. Травма довольно серьёзная, в течение ближайших суток потребуется операция, но пока мы занимаемся стабилизацией повреждённой области. Других внутренних повреждений грудной клетки у него нет. Однако у него сотрясение мозга. Мы всё ещё оцениваем его тяжесть, и ему придётся какое-то время оставаться у нас. Своё имя он помнит, но в остальном пока немного путается.

Сдавленный всхлип, который всё это время стоял у меня в горле, наконец вырывается наружу, и я опускаюсь на скамью.

Это же его травмированное плечо.

— Вы ведь Лили Онассис, верно? — спрашивает доктор Коэн.

Я слабо киваю. Такое чувство, будто невидимая сила сдавила мою грудь в тисках. Я могу дышать, только задействуя верхнюю треть лёгких.

— Он спрашивал о вас. Я сказала, что он сможет вас увидеть после КТ головного мозга.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ЛИЛИ

Два бесконечных, мучительно долгих часа спустя доктор Коэн провожает меня в палату, где Макс восстанавливается после аварии. Компьютерная томография показала лёгкое сотрясение мозга, но, как объясняет врач, при любой травме головы медики предпочитают несколько дней наблюдать за пациентом, чтобы убедиться, что не возникнет внутричерепного кровотечения.

— Всё это звучит так страшно, — всхлипываю я.

— Думаю, это часть его профессии. Макс в отличной физической форме, но ему невероятно повезло, что травмы оказались не серьёзнее. Его крепкие мышцы шеи и защитное снаряжение спасли ему жизнь. Но не пугайтесь: у него могут временно возникать провалы в памяти. Это нормально.

Мы уже стоим у двери его палаты, и я собираюсь с духом перед тем, что мне предстоит увидеть.

Доктор поворачивает ручку и пропускает меня вперёд.

— Привет, красавица.

Макс сидит на кровати, и его лицо озаряет широкая улыбка. На нём мятно-зелёная больничная рубашка, к телу подсоединена всего одна капельница. Правая рука зафиксирована в специальной поддерживающей повязке, а на лбу красуется синяк.

В остальном он выглядит прекрасно. Красивый. Здоровый. Совсем как мужчина, которого я люблю.

Я бросаюсь к нему и падаю на кровать, прямо поверх его ног. Рыдаю так, что лицо становится совершенно неприглядным, всхлипываю, хлюпаю носом и издаю какие-то нелепые звуки.

— Эй, эй, малышка, со мной всё в порядке. Теперь, когда ты здесь, мне уже гораздо лучше.

Он гладит меня по волосам здоровой рукой, а я поднимаю на него заплаканные глаза.

— Как ты себя чувствуешь? Ты точно в порядке? Мне рассказали про плечо и сотрясение.

Он тянется к больному плечу, но я останавливаю его, заметив, что капельница вот-вот запутается в одеяле.

— Лучше не надо.

— Да, плечо болит просто адски. Хотя сейчас уже не так сильно — обезболивающие помогают. А что сказал твой отец? Держу пари, он перепугался, когда смотрел гонку из боксов.

— Э-э, Макс… Папа сейчас в Майами.

И тут до меня доходит: из-за сотрясения он, похоже, забыл о сердечном приступе отца.

К тому же это уже третий раз за месяц, когда я оказываюсь в больнице. Господи, надеюсь, последний. Я начинаю слишком хорошо узнавать больничные приёмные — и их запахи, и обстановку.

— Он там? А… понятно. Врачи сказали, что из-за сотрясения у меня могут возникнуть некоторые проблемы с памятью. Я так рад, что ты здесь со мной, Лили. Очень рад. А где Лукас?

— Он в зале ожидания. Хочешь его увидеть?

Макс кивает.

— Через минуту. Я хочу немного побыть с тобой.

Я провожу большим пальцем по его подбородку.

— Я так испугалась, когда увидела видео аварии. Мне показалось, что я тебя потеряла.

— Я не помню, что произошло. У меня совсем нет воспоминаний об аварии.

— Всё хорошо. Тебе и не нужно ничего помнить.

Мой милый мужчина… Он словно заблокировал в памяти весь ужас той аварии. Наверное, так даже лучше.

— Значит, в эти выходные я уже не смогу сесть за руль?

Я качаю головой.

— И, возможно, на следующей неделе тоже. Посмотрим. Тебе придётся какое-то время провести здесь. Лукас останется с тобой. И я тоже буду рядом.

В зависимости от состояния плеча Макс может не суметь завершить сезон. Но сейчас это неважно. Он жив — и только это имеет для меня значение. Джеку придётся взять руководство командой на себя. Я просто не справлюсь с такой ответственностью.

— Правда? Ты останешься? — Макс хмурится, словно не понимает.

— Да. Врачи сказали, что принесут для меня раскладную кровать. Я никуда не уйду.

— Хм. — Он гладит меня по руке. — Последнее, что я помню, — как мы плавали. Мы ведь недавно где-то купались? И целовались в воде?

У меня снова наворачиваются слёзы, и по щекам катятся новые капли.

— Да, купались. Мы остановились в домике в горах Квебека и пошли плавать. Это было чудесно.

— Я сказал тебе, что люблю тебя, после того как мы съели яблочный панкейк. Этого я не забыл.