🏎
ЛИЛИ
— Всё было бы прекрасно, если бы из моей правой голени не сочилась какая-то жидкость. По крайней мере, больше нет ощущения, будто я горю заживо, и это уже большой плюс.
Я стою на балконе второго этажа домика и разговариваю с мамой по видеосвязи. Раннее утро среды. Рассказываю ей о своей встрече с ядовитым плющом и узнаю, как дела у папы.
По её словам и судя по письму от его врача, он чувствует себя прекрасно.
Ноги всё ещё немного чешутся, но укол стероида творит чудеса с моей кожей. Надеюсь, его действия хватит на всю неделю и на гонку.
Если нет, думаю, смогу обратиться к командному врачу.
— Зато успокоительное меня просто вырубило. Я проспала целых двенадцать часов.
— У тебя всегда была повышенная чувствительность к лекарствам. Покажешь волдыри?
Мама пристально вглядывается в экран телефона с таким энтузиазмом, что это даже пугает. Она из тех, кто с мрачным любопытством смотрит видео, где выдавливают прыщи, так что я ничуть не удивлена.
Она сидит на моём диване, а я пытаюсь понять, умирает ли растение рядом с ней или просто выглядит так из-за неудачного освещения.
— Нет. Макс час назад наложил повязку. Ты перелила монстеру?
Мама бросает взгляд на растение.
— Ой, я поливала его пару раз.
— Мам! Перестань его поливать. Ты же его погубишь!
Я представляю все свои растения — увядшие, с коричневыми листьями — и вздыхаю. Уже собираюсь рассказать маме о приложении, которое присылает уведомление, когда приходит время поливать цветы, но тут на заднем плане раздаётся громкий голос отца, и я невольно вздрагиваю.
— Ой-ой. Мне казалось, ты говорила, что он в спальне? — спрашиваю я.
— Он там и был. — Мама отводит взгляд от камеры телефона. — Адриан, тебе что-то нужно?
— Это Лили? — громко кричит папа.
— О нет, что ещё? — шепчу я, отпивая кофе.
— Вот, поговори с ней. И не кричи на заднем плане.
Из-за того, что мама передаёт телефон, изображение на экране начинает трястись и смещается в сторону. У меня даже немного кружится голова. Наконец лицо отца заполняет весь экран.
— У тебя такой хороший цвет лица! Ты больше не выглядишь серым.
— Хватит уже это повторять! Господи. Не хочу больше обсуждать своё здоровье. Что у вас там происходит в Канаде? — требовательно спрашивает папа.
Ух. Мне совсем не нравится его тон.
— Судя по всему, ты вполне бодр и энергичен. Как ты себя чувствуешь, папа? — спрашиваю я самым успокаивающим голосом.
— Нормально. Надоело целыми чёртовыми днями лежать в постели, — огрызается он. — Я хочу знать, что случилось с тобой. Я кое-что увидел в Daily Mirror. Фотографию. Ты была в больнице?
Вот чёрт. Дело плохо. Я помню журналистов у больницы, но в своём затуманенном сознании решила, что там был всего один репортёр, и втайне надеялась, что это кто-то из местной газеты. Видимо, под действием успокоительного я не сумела как следует оценить происходящее.
Забавно, что сегодня утром, когда мы проснулись, Макс ни словом не обмолвился о фотографе.
Я на долю секунды замолкаю, собираясь с мыслями. Наконец решаю сказать правду.
— Я гуляла по лесу, упала прямо в заросли ядовитого плюща, и мне пришлось ехать в больницу, потому что ноги горели так, словно их окунули в лаву. У меня волдыри. Было такое ощущение, будто я вот-вот лишусь ноги.
— Так-так. А почему именно Макс отвёз тебя в больницу?
Папа каким-то образом пропустил мимо ушей всё, что я рассказала об обожжённой коже, и сосредоточился именно на том, о чём я меньше всего хотела говорить.
Я перевожу взгляд с чашки кофе на раскинувшуюся передо мной зелёную панораму Лаврентийских гор.
— Мы гуляли вместе. Здесь есть озеро.
Папа проводит языком по зубам — верный признак того, что он начинает нервничать.
— Почему вы гуляли вместе?
Потому что нам нужно было заняться чем-нибудь помимо секса, — хочется выкрикнуть мне.
— Мы разговаривали. Об автогонках. О команде, — отвечаю я, понимая, насколько нелепо это звучит. — И нам обоим нужно было немного размяться.
Пожалуй, это самая глупая вещь, которую я когда-либо говорила в жизни. В распоряжении Макса лучшие личные тренеры мирового уровня и целая программа физических тренировок. Для него небольшая прогулка по лесу — сущая ерунда.
— Kamari mou («моя гордость»), думаю, пришло время тебе рассказать начистоту о ваших отношениях с Максом.
— Хорошо? — Я должна рассказать ему, что происходит между мной и Максом. Выговориться и покончить с этим раз и навсегда. Какая-то часть меня даже жалеет, что Макса сейчас нет рядом и он не может разделить со мной этот сомнительный момент. Но я сказала ему, что собираюсь позвонить родителям, и попросила остаться внизу. Я затаиваю дыхание, ожидая, что отец скажет дальше. — Что именно ты хочешь знать?
— Как давно это между вами продолжается? Говори правду, Лили. Какие у вас с Максом отношения?
— Мы… друзья.
— Друзья. — Он хмурится, и между бровями залегает глубокая складка. Морщины на его лбу уже можно сравнить с Гранд-Каньоном.
— Да.
— После этой фотографии, где он выкатывает тебя из больницы в инвалидном кресле, обязательно поползут слухи. Почему ты не могла идти сама?
— Видимо, ты не услышал, когда я сказала, что у меня было ощущение, будто ноги окунули в лаву, — язвительно замечаю я.
— Не дерзи мне, юная леди. — Папа не разговаривал со мной таким тоном с тех пор, как мне было шестнадцать и я пригрозила бросить школу-интернат, чтобы колесить по стране вслед за Dave Matthews Band.
В кадре появляется лицо мамы.
— Я видела фотографию, Лили. У тебя такой странный, обмякший рот, будто ты пускаешь слюни. Бедная моя. Если бы мне не нужно было ухаживать за твоим отцом, я бы приехала к тебе. Хотя ты же знаешь, как сильно я люблю Квебек. Тебе стоит нанести на кожу яблочный уксус.
— Мам, — сквозь зубы предупреждаю я, — я в загородном домике на отдыхе. У меня с собой нет яблочного уксуса.
— А где сейчас Макс? Он с тобой в домике? — голос папы звучит низким рычанием. Он не дурак. Прекрасно понимает, что что-то происходит. — Может, мне стоит ему позвонить.
— Сейчас правда не самое подходящее время для разговора. Мне нужно добраться до Монреаля, а в домике ужасно ловит мобильная связь. Может, поговорим позже? Я позвоню, как только заселюсь в отель. И ещё мне нужно связаться с врачом и сообщить, что ногам уже лучше. В больнице все были такими замечательными, — тараторю я, ещё несколько секунд расписывая, насколько прекрасную медицинскую помощь мне оказали.
У папы раздуваются ноздри.
— Ладно. Но умоляю тебя, не позорь ни меня, ни команду в эти выходные. Думаю, через одну-две гонки я уже вернусь.
— Не буду, папа, обещаю. И, пожалуйста, не торопись возвращаться из-за меня. Я стараюсь держать всё под контролем, пока тебя нет.
— Я знаю. И, судя по тому, что мне рассказал Джек, ты отлично справляешься. Но нам ни к чему скандалы.
Подтекст ясен: роман между владелицей команды и её главным пилотом стал бы величайшим скандалом за всю историю этого спорта.
— Ладно, мне пора! Люблю вас обоих!
Я посылаю родителям воздушные поцелуи на прощание и чувствую себя ужасно виноватой, ведь своё обещание я уже нарушила.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
ЛИЛИ
Поскольку до Монреаля около двух часов пути и нам, вероятно, не стоит появляться на трассе вместе, Макс отправляется в город на вертолёте, а я еду на заднем сиденье внедорожника. У него гораздо больше обязанностей, чем у меня: бесконечные автограф-сессии, публичные мероприятия и тренировки.
Как я уже успела понять, от меня требуется лишь формально представлять команду: утверждать служебные записки и выслушивать отчёты. И, боже мой, сколько же этих отчётов! В них есть всё: от возможных стратегий использования шин на гонке до стоимости колёсных гаек и необходимости нанять дополнительных сотрудников для обслуживания гостей на предстоящем этапе в Италии.
