Сейчас мы все жмёмся в тесной комнатушке рядом с пресс-центром и ждём, пока другая команда закончит свою пресс-конференцию. Макс тянет меня за рукав и кивком показывает, чтобы я отошла с ним в дальний конец комнаты.

— Ты точно уверена? — тихо спрашивает он. От его голоса по моему телу пробегает волна желания. Несмотря на то что прошлой ночью мы спали в тесных объятиях, ничего сексуального между нами не происходило. Но напряжение никуда не делось — по крайней мере, с моей стороны.

Возможно, с его стороны напряжения не было вовсе, но об этом я старалась не задумываться. Сегодня утром я притворилась спящей, а он вскочил с кровати пораньше и ушёл, даже не попрощавшись. Никто из нас не хотел делать и без того неловкую ситуацию ещё хуже.

А ещё было его совершенно очевидное возбуждение тем утром — образ, который никак не выходил у меня из головы. Впрочем, наверняка такое случается с ним каждое утро, независимо от того, спит он рядом с кем-то или один.

— Всё хорошо. Правда.

— Если будет вопрос, на который ты не захочешь отвечать, я вмешаюсь, ладно? Я умею отвадить прессу. — Макс в этом настоящий мастер. Достаточно одного сурового взгляда и двух слов, чтобы пресечь любой разговор. Я видела, как он проделывал это сотни раз.

— Спасибо, но я справлюсь.

Почти стыдно до такой степени теряться перед журналистами. Макс наверняка считает, что я совершенно не готова к этой роли.

— Пора, — зовёт Таня, и мы все выходим в основной зал.

Зал переполнен. Повсюду камеры, фотографы со всего мира и как минимум дюжина журналистов печатных изданий. Желудок скручивает тугим узлом. Может, я всё-таки к этому не готова.

Я натягиваю улыбку и занимаю своё место. На дальнем конце сидит Джек, затем Макс, я и, наконец, Эстебан. Как это обычно бывает на подобных мероприятиях, Джек начинает с короткого заявления о выступлении команды и гонщиков в квалификации. Остальные сидим и слушаем, попивая воду или глядя на заднюю стену зала поверх голов журналистов.

Несколько репортёров задают Джеку вопросы — все технические, касающиеся машин. Затем Гордон, тот самый ведущий, который перед каждой гонкой проводит интервью на стартовой решётке, поднимает руку, привлекая внимание. Джек предоставляет ему слово.

— Этот вопрос адресован Максу. Чем вы объясняете свои невероятные результаты в сегодняшней квалификации? По сравнению со вчерашней тренировкой вы словно два совершенно разных человека.

Макс устремляет на Гордона свой привычный серьёзный, ледяной взгляд.

— Вчера у меня был неудачный день.

— Но что изменилось со вчерашнего дня? — не унимается репортёр.

Я изо всех сил стараюсь не краснеть и тянусь за кувшином с водой. Он оказывается на удивление тяжёлым, словно наполнен свинцом.

— Ничего не изменилось, — холодно отвечает Макс.

В разговор вступает другая журналистка, женщина постарше с немецким акцентом:

— Нас интересует, не присутствие ли мисс Онассис стало причиной вашей нестабильной езды?

Услышав это, я неловко перехватываю кувшин и проливаю немного воды Эстебану на ногу.

— Прости, прости, — шепчу я ему.

В воздухе щёлкают затворы фотоаппаратов. Эстебан ухмыляется, а Таня появляется с полотенцем.

— Простите, это мой первый день, когда я пью воду, — шучу я, умирая от стыда.

Ну конечно, мне обязательно нужно было устроить этот маленький конфуз именно в тот момент, когда прозвучал такой неловкий вопрос.

— Следующий вопрос, — произносит Макс.

— Этот вопрос к Лили Онассис, — говорит журналист, похожий на худощавого дедушку с закрученными вверх усами. — Мы очень рады, что ваш отец идёт на поправку.

Сердце бешено колотится в груди, когда я наклоняюсь к микрофону. По спине стекают капли пота, и теперь мне уже совершенно всё равно, что от моей дёргающейся ноги, возможно, немного дрожит стол. И зачем только я не взяла с собой чётки?

— Спасибо.

— Как вам удаётся руководить командой в отсутствие отца?

Я выдыхаю. Вопрос проще некуда. Я заранее подготовила ответ, который как раз подойдёт.

— Многие сотрудники команды работают с моим отцом уже много лет, поэтому всё практически идёт само собой. Мне приятно снова оказаться в мире автоспорта. Я выросла на гоночных трассах, наблюдала, как отец создавал эту команду и превращал её в то, чем она стала сегодня. И я горжусь тем, что могу его подменить на время восстановления.

Журналисты что-то записывают и кивают. Я позволяю себе немного расслабиться. Тут подаёт голос ещё одна репортёрша, которую я не узнаю. У неё британский акцент.

— Как вы оцениваете Макса сейчас по сравнению с началом его карьеры? — спрашивает она.

Я поворачиваюсь к Максу. Он тоже разворачивается и смотрит на меня. Я провожу языком по верхним зубам, выигрывая время и обдумывая ответ.

— У Макса всегда был огромный природный талант. Но со временем он отточил свои выдающиеся навыки вождения и достиг чемпионского уровня.

— А если говорить о личном? Как изменились ваши отношения с ним с момента вашего первого знакомства? — продолжает журналистка.

Я замираю. Она намекает на то, о чём я подумала? Открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Наконец, когда повисшая в воздухе тишина становится почти невыносимой, буквально давит на меня всей своей тяжестью, я произношу:

— Не уверена, что понимаю ваш вопрос.

— Каково это — быть его начальницей, если раньше вы спали вместе? — спрашивает женщина. — Особенно учитывая, что на предыдущей работе вы активно выступали за реформы в сфере борьбы с сексуальными домогательствами. Не кажется ли вам, что это лицемерие?

Я растерянно оглядываюсь в поисках Тани. Ни за что не стану отвечать на такой вопрос. Впрочем, вопрос хороший, и я сама ещё толком не успела обдумать эту сторону ситуации.

— Что ж, мисс Онассис, если вы не хотите отвечать, то, возможно, выскажется Макс? — обращается к нему журналистка.

— Моя личная жизнь на то и личная, чтобы оставаться личной. — Голубые глаза Макса приобретают ледяной оттенок. Он явно в ярости.

Таня поспешно выходит вперёд, словно заслоняя нас от журналистов. Она разводит руки в стороны, а затем хлопает в ладоши.

— На сегодня всё, друзья!

Мы покидаем зал под град новых вопросов, выкрикиваемых вслед, но никто из нас не произносит ни слова. Эстебан сворачивает в сторону, чтобы раздать автографы. Я ожидаю, что Макс поступит так же. Опустив голову, быстро ухожу прочь, чувствуя, как глубоко внутри разрастается стыд.

— Подожди, Лили.

Я оборачиваюсь и вижу, что Макс зовёт меня и направляется ко мне. Мы останавливаемся посреди прохода и смотрим друг на друга, но, когда мимо проходят люди и бросают на нас любопытные взгляды, отходим в сторону. Мы оказываемся зажаты между пресс-центром и временным кафе, открытым для всех команд.

— Прости. Меня так взбесил этот вопрос, что я не смог промолчать и вмешался. Наверное, стоило не лезть не в своё дело, но… — Он шумно выдыхает и проводит рукой по волосам, убирая их со лба.

— Не извиняйся. Сейчас у меня такая ситуация. Знаешь, единственный выход — пройти через всё это. И всё такое.

— Да. Э-э… насчёт сегодняшнего вечера…

— У меня ужин со спонсорами. А у тебя? — Я не видела его имени в списке, который мне дали.

— Я еду к другим спонсорам на ранчо.

— На ранчо? — У меня вырывается смешок, и я прикрываю рот ладонью, пытаясь представить Макса — такого сексуального европейца — среди техасских ковбоев.

Он улыбается ослепительной улыбкой, от которой у меня слегка подкашиваются ноги. Его глаза буквально сверкают в лучах вечернего солнца.

— В девять вечера у тебя в номере? — тихо спрашивает он. Слава богу, поблизости никого нет.

— Ты не против?

Я снова покрываюсь испариной.

— Конечно. В девять.

Мы прощаемся и расходимся в разные стороны. Он направляется раздавать автографы, а я… Что ж, мне нужно позвонить папе, узнать, как он себя чувствует, а потом отправиться в офис и заняться управлением командой.