— Вы уверены, что не хотите, чтобы я осталась ещё на несколько дней?

— Нет, — одновременно отвечают они.

— Ну спасибо. Сразу чувствую, как я нужна своим единственным родителям.

— Kamari mou («моя гордость»), ты же знаешь, что мы бы предпочли, чтобы ты осталась с нами. Но сейчас команда на первом месте.

— Вечно эта команда, — стонет мама.

— Только не сейчас, Эйлин, — предупреждает её папа.

— Всё, хватит. Никаких ссор. Мам, пожалуйста, не провоцируй его. Нам нужно обсудить то, что сказал доктор Патель.

— Да, не провоцируй меня, Эйлин, — подхватывает папа, шутливо потянувшись к её носу. Мама целует его руку.

— Не подначивай её, — предупреждаю я папу. — Ладно. Сегодня же отправлюсь в Остин.

Следующие три минуты я рассказываю им о плане доктора Пателя, и тут папа поднимает палец.

— Да? — спрашиваю я.

— Вы с Максом полетите в Остин на нашем самолёте, — заявляет папа.

Мама подмигивает, а я одариваю её приторно-любезным взглядом. Они вообще слышали хоть слово из того, что я говорила о плане лечения?

— Хорошо. Нам ещё нужно подготовить заявление для прессы, сами понимаете. Журналисты уже несколько часов требуют подробностей. Я даже не заглядывала в газеты. Уверена, там уже напечатали всевозможную ложь.

— Тебе следовало уже встретиться с Таней. Где телефон? Давай ей позвоним.

Папа с кряхтением пытается повернуться к прикроватной тумбочке. Мама останавливает его.

— Я позвоню ей из машины. А ты отдыхай и думай о том, как поскорее поправиться. Мам, ты останешься здесь?

Мама отмахивается от меня, и я поднимаюсь.

— Иди, иди. Мы будем постоянно на связи. Найди Макса и отправляйтесь отсюда. Я со всем справлюсь.

Я не до конца в этом уверена, но всё же наклоняюсь и целую отца в лоб.

— Доктор Патель сказал, что опасность миновала. Но с этого момента тебе нужно лучше заботиться о себе, хорошо?

— Хорошо, дорогая. Держи меня в курсе всего, ладно? Позвони мне из Остина. Звони в любое время.

— Твой единственный приоритет сейчас — отдых. Это приказ нового руководителя команды.

Я поправляю сбившееся одеяло у него на бедре. Папа уже смеётся.

Подняв глаза, я вижу Макса с чашкой кофе в руке. Слава богу! Этот грибной «кофе» совершенно не утолил мою потребность в настоящем напитке.

— Ну всё, мы уходим. Мамуля остаётся здесь, — говорю я ему.

Он улыбается, словно всё происходящее совершенно естественно. И, как ни странно, мне самой почему-то кажется именно так. Будто в трудную минуту рядом со мной должен быть именно Макс. Будто он часть моей семьи. Я решаю не зацикливаться на этом ощущении и машу родителям на прощание.

Макс протягивает мне кофе, затем наклоняется и неловко обнимает отца. После этого обходит кровать и целует маму в щёку. Та тут же заключает его в крепкие объятия, а мы с папой наблюдаем за ними.

Мы с Максом ещё раз прощаемся с родителями и выходим из палаты в коридор. Снаружи нас ждут два его телохранителя, которые присоединяются к нам.

Я тут же начинаю нервно тараторить.

— Доктор Патель сказал, что левый желудочек папиного сердца был почти полностью заблокирован…

Я продолжаю рассказывать о состоянии отца, пока мы заходим в лифт и спускаемся на нём с десятого этажа вниз. Выдаю Максу столько подробностей о сердце, что ими мог бы впечатлиться даже хирург. А он лишь внимательно слушает, серьёзно глядя на меня и не отводя глаз, словно я рассказываю ему что-то невероятно интересное о Михаэле Шумахере или объясняю принцип работы новой тормозной системы.

Макс и правда выглядит так, будто каждое моё слово его завораживает, и от этого по лицу разливается тепло. От того, что в тесном лифте всё его внимание безраздельно принадлежит мне, в животе порхают бабочки.

Макс ведёт себя как обычно: неизменно вежливый. Просто ангел. Сейчас он не показывает свою другую сторону — дьявольскую. Но я знаю, что она существует. Я видела её вблизи, в постели, и за все эти годы начиталась о его похождениях с женщинами.

Нужно. Быть. Осторожной.

Телохранители идут с нами к арендованной машине. На улице влажный воздух Майами хлестает нас по лицу, и Макс морщится.

— Никак не могу привыкнуть к такой погоде, — тихо говорит он.

Это что, тонкий намёк на мой новый родной город?

Я уже собираюсь отпустить колкость насчёт унылой немецкой погоды, как нас внезапно окружают — в буквальном смысле набрасываются целой толпой репортёров с камерами и микрофонами. Опять.

— Чёрт, — бормочу я.

Сбежать от них не получится: мы стоим на тротуаре, а между нами и машиной — оживлённая улица. Неподалёку и на противоположной стороне дороги собрались люди. Они фотографируют и снимают на видео происходящее. Наверное, пришли навестить своих больных близких, но теперь главным зрелищем стали мы. Идеальный момент для TikTok, Instagram — для всего мира.

Репортёров совершенно не волнует, что вокруг полно зрителей. Они выкрикивают вопрос за вопросом. Шум стоит такой, что я едва различаю отдельные слова. Кровь гулко стучит в ушах, и у меня начинает кружиться голова.

— Водитель подъезжает, — сообщает Максу один из телохранителей.

Макс окидывает взглядом собравшихся журналистов. Очевидно, он совершенно не рад происходящему. Как, впрочем, и я. Пульс зашкаливает, ладони вспотели, и я подозреваю, что на всех фотографиях и видео буду выглядеть растерянной, если не сказать откровенно страшной, да ещё и в той же одежде, что и вчера.

Нас осыпают вопросами, но сначала мы с Максом храним молчание. Спустя тридцать секунд полного хаоса я не выдерживаю.

— Так, так. Если вы все замолчите, я дам вам комментарий, — говорю я, подняв руку.

Макс выглядит непривычно ошеломлённым. Когда мы были вместе, я никогда ничего не говорила прессе и, более того, всеми силами избегала журналистов, прибегая к маскировке и выдуманным именам. Но теперь всё иначе. Не тогда, когда я руковожу командой Formula World, в составе которой выступает самый популярный гонщик на планете. Пора взять себя в руки и проявить характер.

— Отойдите. Дайте нам пространство.

Я пытаюсь пробудить в себе ту самую способность действовать в кризисных ситуациях. Когда делаешь это ради кого-то другого, всё даётся гораздо легче.

Журналисты отступают примерно на пятнадцать сантиметров, и я окидываю взглядом их потные лица.

Таня, скорее всего, предпочла бы, чтобы я зачитала заранее подготовленное заявление, но времени на это нет, поэтому придётся импровизировать.

— Вчера на трассе у моего отца случился сердечный приступ. Ему сделали операцию, и сейчас он успешно восстанавливается. Поскольку операция была серьёзной, ему предстоит пройти курс физиотерапии, и какое-то время он не сможет заниматься делами команды. На этот период я возьму на себя руководство Team Onassis и уже сегодня после обеда отправлюсь в Остин. Я готова ответить на пару вопросов, но давайте побыстрее.

— Лили! Лили! — это Гордон, корреспондент Sky News, который берёт интервью у гонщиков прямо на трассе. Он размахивает ручкой у меня перед лицом, и мне ужасно хочется выхватить её и сломать пополам.

— Да, Гордон? — Я черпаю терпение из какого-то неиссякаемого источника, о существовании которого даже не подозревала.

Журналисты снова придвигаются, и меня накрывает приступ клаустрофобии. Это примерно то же, что и с объятиями: я терпеть не могу, когда посторонние вторгаются в моё личное пространство.

— Почему именно вы возглавите команду? Почему не Джек или кто-нибудь из других руководителей?

Вопрос вполне справедливый.

— Отец мне доверяет. Я выросла в мире Formula World и прекрасно знаю, чего хочет мой отец. В команде работают настоящие профессионалы, а моя задача — помочь им наладить работу и поддерживать их до тех пор, пока отец не восстановится. А он обязательно восстановится, так что не думайте, будто это навсегда. Ещё один вопрос.

Я указываю на женщину, чей голос едва слышен за криками остальных репортёров.