— Что случилось с Хансом? — неожиданно для себя выпаливаю я, встревожившись.

Брат Макса на шесть лет младше него. Он родился с синдромом Дауна.

— С ним всё хорошо. Небольшая проблема с желудком, но её удалось устранить хирургическим путём. Мы отвезли его в отличную берлинскую клинику, и уже через неделю его выписали. Он почти полностью восстановился, но родители не захотели подвергать его лишнему стрессу из-за поездки в Америку.

Макс говорит спокойно и ровно, но я замечаю вспышку боли в его голубых глазах.

— Ты смог побыть с ним в больнице?

Макс качает головой.

— В то время я был в Сочи.

Наверное, Ханс — самый близкий Максу человек на свете, если не считать Лукаса. И я знаю, как тяжело ему далось то, что пришлось участвовать в гонках, пока брату делали операцию. Но таковы реалии Formula World: гонщик не может просто взять больничный, ведь каждый пропущенный этап — это упущенная возможность заработать очки. Чтобы гонщику разрешили пропустить гонку, ситуация должна быть действительно критической, между жизнью и смертью. И даже тогда большинство предпочитает выйти на трассу. Однажды у папы был гонщик, у которого мать умерла в субботу, а на следующий день он всё равно участвовал в гонке. И победил.

— Мне очень жаль.

— Ханс у нас крепкий парень. Он справился, и сейчас с ним всё хорошо.

— Рада это слышать. А где Лукас? — Они с Максом неразлучны на протяжении всего гоночного сезона, и так было с самого начала карьеры Макса. Это одна из черт Макса, которые мне всегда нравились: он мог быть по-настоящему близким другом мужчине, не стесняясь этого и не оправдываясь.

— Он на ночь уехал в Нью-Йорк к жене. Завтра, чуть позже, встретится со мной в Остине.

Я ошеломлённо открываю рот.

— Я и не знала, что он женился.

— Они сыграли тайную свадьбу всего пару месяцев назад, в узком кругу, в Бразилии. Она модель.

Лукас всегда питал слабость к эффектным женщинам. Представляю, что среди подруг его жены-модели наверняка тоже были модели, и они все присутствовали на свадьбе, счастливые от возможности пофлиртовать со знаменитым гонщиком.

— Это была потрясающая закрытая церемония на пляже, — негромко говорит Макс и поворачивает голову к окну, глядя на дорожное движение в Майами.

Я снова перевожу взгляд на его руку. Она всё ещё лежит на бедре, но теперь пальцы сжаты в кулак. Какая-то часть меня хочет взять его за руку, разжать пальцы и прижать свою ладонь к его. Сжать её и сказать, что всё будет хорошо, — а потом услышать те же слова в ответ.

Семь лет назад, наедине, мы поступили бы именно так. Но с тех пор многое изменилось. На самом деле изменилось всё.

И в этом заключается главная проблема, с которой я сейчас столкнулась: став во главе команды, я каждую минуту вынуждена помнить о том, что когда-то бросила Макса. Возможно, это было худшее решение в моей жизни, а теперь мне предстоит снова и снова переживать его последствия.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

МАКС

— Слава богу, здесь нет прессы. Иначе нам бы точно не поместиться, — полушутя замечаю я, когда все семеро втискиваемся в тесный больничный лифт.

Я, Лили, миссис Онассис, врач, медсестра и двое моих телохранителей.

Все, кроме Лили, смеются над моей попыткой пошутить на больничную тему.

Здесь люди слишком поглощены тем, что происходит прямо сейчас, — тем, что важно, что имеет решающее значение, что может обернуться трагедией, — чтобы узнавать нас. К тому же в больнице тщательно следят за тем, чтобы не подпускать журналистов.

Врач упоминает, что по правилам в палату интенсивной терапии не положено пускать столько посетителей, но для нас делают исключение — учитывая, кто мы такие.

Повсюду стоит знакомый, въевшийся в память запах антисептического мыла. Он напоминает мне о подростковых годах, когда я навещал Ханса в больнице, пока тот был ещё маленьким. Больничные запахи всегда вызывали у меня тревогу и неприятное чувство. Живот сжимается, когда всплывают старые страхи, но я напоминаю себе, что пока всё хорошо. Ханс в безопасности, а Адриан получает самую лучшую медицинскую помощь.

Быть гонщиком Formula World — значит постоянно учиться сохранять душевное равновесие. Всё дело в умении жить настоящим моментом. На трассе эта философия проста, а вот в обычной жизни следовать ей куда сложнее.

Пока всё хорошо.

Лили встречается со мной взглядом и слегка улыбается. Я не могу понять, что означает эта улыбка.

Раньше я безошибочно понимал, о чём она думает и что чувствует. Ни с одной другой женщиной у меня такого не было. И теперь, когда я больше не могу читать её как открытую книгу, это ужасно раздражает. И немного разочаровывает. К тому же я никак не могу избавиться от злости на неё. А вместе с желанием, которое бурлит во мне, всё это создаёт крайне неприятную смесь чувств.

Мы молча идём по коридору к палате Адриана. Врач открывает дверь. Адриан находится в отдельной палате в изолированном крыле больницы, и обстановка здесь больше напоминает гостиницу, чем медицинское учреждение. Но больничный запах никуда не делся.

— Мистер Онассис, к вам посетители, — бодро объявляет врач.

— Папа! — восклицает Лили и первой бросается в палату. — Сегодня ты выглядишь намного лучше. Цвет лица почти вернулся!

Она подходит к кровати и целует отца в щёку. Тот усмехается, но вместо привычного раскатистого смеха из его груди вырывается усталый звук. В нём слышатся боль и осознание собственной смертности — мысль о том, что он не вечен. Не уверен, что до этой недели общительный и жизнерадостный Адриан вообще когда-либо задумывался о подобном.

Я остаюсь поодаль вместе с телохранителями и наблюдаю, как Лили и миссис Онассис окружают Адриана заботой. Лили нежно гладит отца по лбу, а миссис Онассис приносит ему стакан воды.

— Папа, посмотри, кто захотел тебя навестить. Надеюсь, ты не против. — Лили поглаживает отца по руке и бросает взгляд в мою сторону.

В уголках глаз Адриана собираются морщинки, когда он поворачивается ко мне. Рядом с кроватью тихо попискивают мониторы.

— Здравствуйте, сэр, — улыбаюсь я и подхожу к Лили.

Она встаёт, чтобы уступить мне место, и, пропуская меня, сжимает моё плечо. От её прикосновения меня словно пронзает разряд адреналина. Я присаживаюсь на край кровати. Адриан замечает, как Лили коснулась меня. От него ничего не укроется, и я вдруг снова чувствую себя молодым гонщиком-новичком, который тайком встречается с его дочерью за спиной у этого влиятельного человека.

Я прочищаю горло.

— Как вы себя чувствуете?

Адриан улыбается.

— Пока не совсем в форме, но скоро вернусь в строй. Жена теперь здесь и быстро поставит меня на ноги.

Он подмигивает, и я смеюсь. Адриан действительно один из тех людей в Formula World, которыми я восхищаюсь больше всего. Работа на него полностью оправдала мои ожидания. Мне будет не хватать его присутствия на трассе.

— Я слышал о гонке. Наконец-то уговорил санитара рассказать мне результаты. Мне даже проклятые повторы по телевизору смотреть не разрешили, — качает головой Адриан.

— Тебе вообще не должны были рассказывать о гонке, — хмурится Лили.

— Думаю, сейчас тебе лучше не забивать этим голову, — говорю я. — Мы разберёмся с проблемой двигателя.

— Вот и доктор там твердит, что мне нужно обо всём забыть, но, когда лежишь здесь, трудно не думать о гонках. Что случилось с машиной?

— Тебе сейчас не стоит беспокоиться о машинах, — громко отзывается Лили.

Отец медленно поднимает руку и пренебрежительно отмахивается.

— Расскажите мне, что произошло.

— Мы обсудим это сегодня на совещании с инженерами, сэр, — отвечаю я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучали ни разочарование, ни злость.

Адриан глубоко вдыхает, затем один раз кашляет.

— Ты по-прежнему набираешь хорошие очки в чемпионате. Уверен, в этом сезоне мы сможем одержать победу. Но что, чёрт возьми, случилось с Эстебаном?