— Чего это ты так возбудилась? — Люцифер, кажется, наслаждался этим зрелищем. — Ну да, он там, вот и познакомитесь. Ты ж его никогда не видела, слишком долго в Миктлане гостила. Двести лет там была, пока не выгнали.

— Зато достаточно слышала, –зашипела она. — Мерзкая ящерица, которая не по праву носит титул Владыки Ядовитого Трона! Я истинная Повелительница Яда, что течет по моим венам. Одна его капля убьет миллион смертных, один его запах растворит адамантиевую гору…

— Прекрасно. Так вот, он там. И да, он там тоже ограничен. И да… Если встретишь, можешь убить. Но сделать это будет непросто.

— Поясни, — Агата уже успокоилась, но дышала все равно часто.

— Он в Русском царстве, а ты отправишься в иное место. Заменишь собой одну… Ну, скажем так, аристократку. И раз уж ты совсем не похотливая, то тебе этот мир понравится — мужчин там мало, никто приставать не будет.

— Ну не то чтобы… А, ладно. Я туда не за этим иду. Готовь место на стене, скоро ее украсит голова этого ящера.

— Иди, — взмахнул он рукой, и она исчезла во вспышке пламени…

— Доволен? — из тени, отбрасываемой его креслом, показалась женщина.

— Да как сказать, — усмехнулся он. — И так хорошо, и эдак неплохо.

— Думаешь, все получится?

— Шансы пятьдесят на пятьдесят. Либо сын Горыныча ее поставит на место, либо она его убьет. Нам любой вариант подходит.

— Если она его убьет, будет война.

— Война — это хорошо, — сверкнул он глазами, в которых отразилось адское пламя. — Но, думаю, будет свадьба.

И они с женой вместе захихикали…

Тартар

— Найди его и приведи ко мне! –властная женщина сидела на троне, а у ее ног склонился трехглавый пес. — Он в каком-то из средних планов. Где именно, узнать не удалось. Не убивать, Аиду не рассказывать, своему собутыльнику тоже.

— Госпожа, я его ненавижу! Боюсь, не смогу удержаться, если найду.

— Не если, а когда, Цербер. А после, как все сделаешь, дам тебе месяц воли. Оставишь вместо себя проекцию и гуляй в любом из планов. Но он мне нужен целый и невредимый. Ты меня понял⁈

Цербер склонил все три головы, и в каждой из них — свое чувство: одна помнит, как Персефона впервые вошла в Тартар, другая чует в ней дыхание жизни, третья просто боится ее спокойствия. Перед ним — его царица, и мир будто сжимается до очертаний ее трона.

Для Цербера трон — не просто камень: это сгусток холода, от которого у средней головы шерсть встает дыбом, а у левой и правой сводит челюсти от странного, почти сладкого озноба. Черный обсидиан кажется ему шкурой огромного зверя, уснувшего под землей, а серебряные прожилки — жилами, по которым течет не кровь, а тишина.

Персефона сидит ровно, будто сама ось подземного мира проходит сквозь ее спину. Ее платье для Цербера — как сумрак, который можно понюхать: густой, тяжелый, пахнущий корнями и дождем, что никогда не доходит до поверхности. В гранате, что она держит, он видит не фрукт, а сердце, которое не бьется, но все равно горячее. Брошь в виде асфоделя кажется ему цветком, выросшим из чужого страха — и он невольно поджимает лапы, когда взгляд Персефоны скользит по залу, задевая даже самые темные углы.

Ее лицо для Цербера — маска из лунного света и тени: спокойная, но такая, что хочется зарычать и тут же замолчать, уткнуться носом в холодный камень. В ее голосе, если она произносит хоть слово, слышится эхо всех потерянных шагов по подземным тропам — и Цербер знает: она слышит даже то, что он не решается залаять.

Вокруг клубится мрак, и для трех его носов он пахнет по‑разному: гнилью, солью и чем‑то древним, что было здесь еще до того, как мир разделили на верх и низ. Асфодели у подножия трона кажутся ему белыми зубами земли, готовыми сомкнуться, если кто‑то посмеет подойти слишком близко. А Персефона все так же неподвижна — владычица, которую он охраняет, и единственная, перед кем он склоняется без колебаний.

— Да, госпожа Персефона, –поклонился он и исчез во вспышке.

И она не увидела, как злобно оскалились все три пасти, из которых вместо слюны закапал огонь. Огонь, что сожжет этого проклятого ящера…

А царица Тартара сидела и, казалось, смотрела в пустоту. На стены, что смертельно надоели ей за тысячи лет. На статую мужа, которого на своем ложе она не видела еще больше и на маленький портрет ящера, что держала в руке. Ведь даже в самой мрачной части ада есть место для чувств. Пусть греховных, пусть порочных — но на то он и ад…

Вот и закончилось, но все только начинается. Погнали дальше… Но прежде тыкните сердечко кому не жалко…