– Сыновья у нас. Не мои, но наши. Мишка – твой сын. Нет, мой сын. И Тимка – сын моей двоюродной сестры. Умерла она родами. И муж её, Петро, не пережил этого. Вот и Тимка стал мне сын.
Ветер подвинул занавеску на раскрытом окне. И с подоконника на пол упала шпилька с прикреплённой на ней пластиковой бабочкой.
– Ты не знал, небось. А знал бы, что тогда? – Олег поднял с пола шпильку. – Настина. Знать не хочу, как она у тебя оказалась. Но тебе не оставлю…
Олег зажал шпильку в кулаке и вышел…
Непривычная лёгкость удивляла. Как это странно – быть ещё мгновение назад в доме и вдруг опять оказаться у телеги, со всеми вместе… Понимание других стало таким простым и понятным. Легко читались мысли, и не удивляли вновь появлявшиеся пережитые когда-то события. И это понимание стало откровением. Кабы знать это можно было раньше!
Настя! Не успел подумать, как сразу оказался около неё. Вот так бы всегда. А то стоишь, ждёшь, выглядываешь из-за угла дома. А она идёт вся такая лёгкая, светлая! Идёт улыбается. А потом поравняется с местом, где прячусь, остановится, резко обернётся и, никого не увидев, будет удивляться…
Павел смотрит на Настю. Она идёт на него, а его не видит! Он улыбается ей, корчит смешные рожицы. Она же всегда смеялась, когда он так делал, и всегда говорила, что страна потеряла большого клоуна. Но теперь она не смеётся. А ему так хочется, чтобы она хотя бы улыбнулась!
Вот теперь бы вернуть время назад. Вот теперь-то он знает это важное в жизни. Вот теперь было бы всё иначе…
Рядом с Настей медленно семенит баба Маня. Она маленького роста. Годы согнули её спину, тело её почти высохло. Но глаза всегда ясные, притягательные. Несмотря на преклонные годы, баба Маня сохранила ясность ума и хорошую речь. В руках она держит незажжённые свечи. Павел слышит их разговор.
– Тебя тогда же не было в деревне, ты в городе была. А Мишка твой, сорванец этакий, к нам пришёл. Вернее, забрался тайком в наш чулан. Он всё давно хотел у мово деда всякие его рыбацкие да охотничьи приспособы посмотреть. Так вот капкан смотрел да в капкан тот и попал. Левую руку-то помнишь в бинтах? Я на крик-то Мишки выбежала, а капкан снять не могу. Сама плачу. А Мишка увидел, что плачу, перестал реветь да меня успокаивает. И вдруг дверь – хрясь! – распахивается, и стоит Павел. Рука, говорит, разболелась, мочи нет. Ну увидел нас, всё сделал, помог. Мы тебе тогда правды-то не сказали…
– Как же так, баба Маня? И не сказали…
– Павел тебя оберегал. А я тогда всё и смикитила, милая…
– Ты о чём это?
– Не бойся, никому я ничего про свои догадки-то не говорила. Раз вы оба молчите, чего ж я языком буду молоть?! Это знаешь, как говорила когда-то бабка Маремьяна, коль ребёнок режет палец, то мать чувствует боль на своём пальце. Вот и у Павла рука болела. Та же, что и у Мишки, – левая. Да только ни ссадин, ни ушибов на ней не было… Вот как прознал, что беда с Мишкой? Кровь подсказала, милая ты моя…
«Ай да ты моя дорогая баба Маня! Святая ты женщина! А ведь и виду не подала, что всё поняла. Сколько ж в тебе доброты, светоч ты наш драгоценный!»
Из деревни кладбища не видно. Оно спряталось высоко на горе в лесу. Среди светлых берёз и порослей барвинка с голубыми цветами. Последняя дорога идёт из деревни на кладбище, постоянно петляя. Словно давая возможность усопшему последний раз посмотреть на родные места со всех сторон.
Вот уже за деревьями видны кладбищенские ворота. И чистые ряды небольших холмиков в искусственных цветах, полинявших за зиму.
Павел стоял у ворот. Кажется, не сдвинься он с места, и траурная процессия на кладбище не войдёт. Но вдруг он замечает: у всех могил стоят люди. Они приветливо смотрят на него. Он долго их разглядывает, молчит. «Вот я и дома. Или ещё нет? А весна-то в этом году поздняя. Ещё немного, и всё вокруг зазеленеет. А там, глядишь, зацветёт черёмуха. Настя так любит её аромат!»
Настя!
Павел оглядывается. Все стоят у свежего холмика. Горят свечи, принесённые бабкой Маней. Он видит свою фотографию с чёрной ленточкой наискосок. Сквозь толпу пробирается Михаил. У него в руках цветы. Он ездил за ними в город. Парень вкладывает букет в дрожащие руки Насти:
– Мам, ты просила. Для папы.
Александр Ефимов
Родился 25 августа 1958 г. в Москве.
Пишет стихи и рассказы с раннего детства. После знакомства с общественной организацией «Клуб друзей игры» публиковался в её рукописных изданиях. Печатался в газете местного микрорайона Крылатское и в институтском сборнике «Строфы ЦИАМ». «Песня воздушного змея» звучала на Фестивале воздушных змеев в Тушино в 1999 г.
В 1987 г. организовал клуб юных этнографов. По результатам экспедиций в Рязанскую область, в том числе на родину К. Э. Циолковского с. Ижевское, опубликован сборник «Игры Рязанской области» (в соавторстве с Е. А. Ефимовой и Б. В. Горбуновым). Выступал с докладами на I и II Лебедевских (2002, 2006) и Виноградовских чтениях. На Циолковских чтениях выступал с работой, посвящённой народной игре в творчестве пионера космонавтики.
Ржавое железо, или Искусство сдавать экзамен
В 1946 году, после окончания Великой Отечественной войны, медсестёр, работавших в Главном военном клиническом госпитале имени Н. Н. Бурденко, распределили по поликлиникам. Тем более что к этому времени большинство из них окончило фельдшерско-акушерскую школу.
Мама была на хорошем счету и с такими же медсестричками-подружками была распределена в Лечсанупр Кремля, то есть в кремлёвскую поликлинику, в отделение помощи на дому. Работать в этом отделении было интересно, но хлопотно. Хотя наша соседка Рима Симонова всю жизнь там проработала. Дважды даже лежала там после автомобильных аварий.
Маму Бог миловал, а в году эдак 50-м ей предложили перейти в стоматологию. Кстати, там тоже была интересная работа. Правда, мама работала не врачом, а техником, изготавливала инструменты и смеси для пломб.
Были тогда и смешные эпизоды. Например, из Ташкента для повышения квалификации приехала узбечка Фруза. Очень говорливая, забалтывала всех. И однажды так увлеклась, что не заметила, как кресло врача въехало под столик с инструментами, а когда попыталась откинуться на кресле назад, все пломбы и инструменты оказались на ней. Потом так и говорили: «Смотри, пройдёшь повышение квалификации, как Фруза…»
А когда в отделении стоматологии потребовался рентгенолог, опять предложили маме. Она согласилась, и её направили на курсы рентген-лаборантов. У моей мамы, Александры Сергеевны, были способности к технике. Так что здесь она оказалась на своём месте.
Они учились работать на различных аппаратах, хотя для стоматологии были аппараты специализированные. Техник-рентгенолог должен был много чего знать и уметь: заряжать плёнку в кассету, устанавливать кассету в правильное место, ставить рентгеновскую трубку под верным углом, задавать нужную экспозицию и выдержку, назначать точные значения напряжения и тока, ну и наконец уметь проявлять снимок.
Интересная была работа! Учились они примерно полгода, ездили на практику (к примеру, делали рентгеновские снимки пациентам психлечебницы). По окончании учёбы нужно было сдать экзамен по медицине и рентгеновской технике. Медицинская часть была знакома: скелет, мягкие ткани, череп, челюсть… Пришло время сдавать экзамен по устройству рентгеновского аппарата. Вопросов было три. Два первых я не запомнил, а третий, по рассказам мамы, был про устройство рентгеновской трубки. Мама отвечает:
– Трубка состоит из катода и анода.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
