Его везли на телеге, как делали у них в таких случаях всегда. Мальчишкой он бегал босиком по этой дороге не раз. И казалась она ему тогда такой широкой, бесконечной. Но потом она быстро заканчивалась в силу молодого возраста и резвых ног и упиралась в кладбищенские ворота. Сейчас же телега ехала медленно. В весеннюю распутицу дороги размывало и по деревне и окрестностям ездили на тракторах да на подводах. Запряжённая в телегу лошадь тащила её словно нехотя. Она часто поворачивала голову вбок, словно говоря: «Смотри, какая всё же красота! Запоминай своё старое родное село, свой родной дом. Ведь уже завтра всё будет выглядеть по-другому. Каждый день – он новый. И уже завтра всё здесь будет выглядеть иначе, чем сегодня… Да и где ты будешь завтра…»

Павел не чувствовал ухабов, не чувствовал и тряски. Но видел, как идущая рядом женщина всякий раз вздрагивала, хваталась за крышку гроба и просила кого-то быть осторожней. Эта женщина – Настя, его юношеская любовь. Да нет, даже не юношеская, а самая что ни на есть настоящая. Та, которая единственная в жизни. Одна да на все годы. Правда, Насте он никогда о своей любви не говорил. Он вообще не любил такие разговоры. Так и говорил, что слова не смогут выразить его отношения. Хотя у него были слабые попытки написать ей об этом в письме. Но ничего не получилось. Письма он так и не написал. И для себя решил, что природой ему это не дано. Мол, дела всё покажут. Чего там из себя слова вытягивать?

Сейчас глаза у Насти были заплаканы, лицо осунулось. Когда-то весёлые светлые кудряшки словно потускнели и спрятались под чёрным платком. А ведь она всегда была такая красавица!

– Эх, Павлуша, как же так? – шептала Настя, прикрывая рот рукой.

«А как так? – спрашивал Павел. Ему казалось, что Настя слышит его беззаботный голос. – Ты-то чего переживаешь? У тебя вон дом полной чашей, дети какие вымахали взрослые. Родители, дай им Бог здоровья, живые да крепкие. К осени и дом новый отстраивать закончите…»

– Эх, Павлуша, прости меня. Прости меня, глупую-ю… – Настя прижимала конец платка ко рту, словно хотела остановить душившие её рыдания.

«Ну что ты, Настюха! Вот дурёха. Плачет. По мне заплакала? Ну, не ожидал… – Павел шёл рядом. Он трогал её за рукав, гладил по голове. Да только Настя всего этого не чувствовала. – Ты вроде всегда смеялась надо мной… Над кем теперь будешь посмеиваться-то, а? Да ладно, я не сержусь…»

Настя остановилась, запрокинула голову, хватая воздух губами. Дед Кондрат натянул вожжи. Телега остановилась.

– Выпей воды, станет легче, – старая Фомиха протянула ей пластиковую бутылочку.

– Легче?! Да нет, Фоминична, не станет.

– Станет, милая, станет. Это первое время ощущается нехватка, всё ждётся, что придёт, что-то скажет… А время пройдёт, и всё сровняется…

– Эх, Павлуша, я так тебе и не призналась…

– Это ты про Мишку? – Фоминична тоже глотнула воды.

– Да, про сына его. Всё независимой хотела быть, гордой, сильной.

– Думаешь, Павел не знал?

– Откель?!

«Да знал я, Настя, знал. Мишка весь в меня. Я его нутром чуял. Одна плоть и кровь! – Павел заполошился. – А не говорил никогда, так тебя не хотел тревожить да разор в семью твою нести».

– А по мне, так всё Павел знал. Кровь-то тянула его к Мишке. Как он с ним на рыбалку ходил! Помнишь, как собирались? Ни дать ни взять отец да сын. Нет, думаю, знал Павел. А не говорил тебе, так ты не хотела…

Дед Кондрат тронул вожжи:

– Ну что там? Дальше?

– Да, потихонечку, – кивнула Фоминична.

За околицей остановились опять. Дед Кондрат снял шапку и сказал:

– Смотри, Павел, сколь народу за тобой идёт! Скольких ты в печаль, уныние вверг. Светлая ты моя голова! – Он засопел, потёр лоб. – Вот с кем я теперь картоплю по осени копать буду, а-а? То-то и оно…

«Да ладно тебе, дед Кондрат, тоску нагонять! Кинешь клич – любой тебе поможет. Народ у нас добрый, отзывчивый. Сам знаешь… А то, что идут… сам удивляюсь…»

За околицей дорога плавно поворачивала вдоль поля. Снег давно сошёл, и землю уже вовсю пахали. Кое-где над вспаханными бороздами поднимался пар: земля дышала. По бороздам важно ходили птицы, вытаскивая разбуженных весенними работами жучков и червей. Потом дорога резко поворачивала налево и спускалась вниз. В самом низком месте этого участка дорогу пересекал ручей. По бокам его росли высокие ели. Их мохнатые лапы закрывали от солнца дорогу и сам ручей. Оттого здесь всегда было сыро и прохладно. Сейчас же здесь хлюпала грязь. Ноги скользили, и движение печальной процессии затормозилось. Четверо крепких мужчин встали по обе стороны дороги, помогая идущим перейти это скользкое место. Одним из этих четверых был Семён. Рыжий, как морковка. В детстве его так и дразнили: морква, морковка. Они дружили с Павлом сызмальства, вместе озорничали. Вместе и в армию пошли, вместе и вернулись. Да у одного девичьего двора столкнулись. И с той поры пошло у них соперничество. Если один говорил «белое», то другой просто не мог не сказать «чёрное». Уж и причина этого соперничества давно уехала в город, да и Семён уже второй раз женился, а всё друг другу не уступали. Сейчас он крепкими руками поддерживал сельчан, что перебирались через грязь, и думал о Павле:

«Эх, Пашка, дёрнуло же тебя помереть! А ведь я давно хотел завалиться к тебе с бутылочкой да поговорить по душам. Да всё вот что-то откладывал, всё думал успеется. Ан нет, опоздал…»

«Да и я тоже, Семён, морква ты моя рыжая, жалею, что не сидели мы с тобой на закате и не говорили по душам, как в юности, не доверялись мыслями, как в детстве».

«А ведь я всё хотел спросить тебя, друг Пашка, как это ты так живёшь-можешь, чтоб только одну бабу и любить всю жизнь? Разве такое возможно?! И чтоб без какой-то там серой мыслишки? Да теперь вот и не спросишь…»

«Возможно, Семён, возможно. Когда баба эта – часть тебя самого. Она только подумать успевает, а ты уж знаешь, что она скажет. Она ещё позвать тебя на помощь не успела, а ты уж рядом, сердцем почувствовал: необходим».

Семён посмотрел вперёд. Там среди женщин шла и его вторая жена Нина. Она оглянулась, словно почувствовала взгляд Семёна, и остановилась. Взглядом спрашивала: «Что? Что такое? Что случилось?» Он мотнул головой: «Всё нормально. Это я так, посмотреть, как ты…» Нина улыбнулась и пошла дальше.

Телега заскрипела, делая поворот направо, и дорога поползла вверх. Теперь, медленно поднимаясь, можно было увидеть внизу родное село. И родной дом. Сиротливо спрятавшись меж двух больших яблонь, он казался таким маленьким…

«Крышу-то можно было бы и перекрыть железом заново. Да теперь уж всё равно… А вот, кажется, слышу, нет, действительно слышу и вижу, всё так же стучат еловые шишки настенных ходиков. Непривычно тихо что-то в доме. Хотя… вот шорох. Кто-то пришёл?..»

Дверь открылась медленно. В дверях стоял Олег, муж Насти. Он несколько в подпитии, помянул немного, как полагается. Прошёл внутрь, огляделся. Увидев фотографию Павла на комоде у окна, взял её в руки.

– Ну вот, Павел, ты больше не с нами. Как странно устроена жизнь! Самый жизнелюбивый и самым первым стал мёртвый. Усмешка судьбы? Теперь ты не будешь мешать мне. Не будешь стоять между мной и Настей. И рядом стоять не будешь. Тебя больше нет.

«Да я и раньше вам не мешал. Настя смеялась надо мной».

– Мешал! Ещё как мешал! Она смеялась над тобой, потому что не хотела показаться слабой. Слабых же всегда обижают. Защищалась она так! Понимаешь?

«Да она тебя ставила всем в пример!»

– Я полюбил Настю и живу для неё.

«Я тоже её любил…»

– Любил ты её? Что же замуж не позвал?.. А она ждала, тебя любила и ждала.

«Если бы меня любила, за тебя бы не пошла!»

– Ну и дурак же ты, Павел! Всем помогал, на любой зов отзывался. Себе в ущерб да в убыток, бывало. А самого дорогого человека не понял.

«Сыновья у вас. Живёте мирно…»