– Какая неприятная встреча! Кто же это тут у нас обретается? – на пробу рыкнул Ышкыр самым злорадным тоном. – Неужели вы принесли корм для моих драгоценных зверюшек? – обратился он якобы к заявившимся ребяткам. – Или это новая игрушка для бархуса?

Орки в тронном зале подуспокоились и довольно захрюкали. Кто-то из них заорал: «Корм», кто-то: «Игрушка»!

Эльфийка молчала.

В её глазах сквозила неизбывная печаль, словно она всё ещё находилась на злополучном перевале, рядом с теми, кто уже никогда не услышит запах цветов и не увидит звёздного света.

Когда Главный орк приставил к её горлу свой грязный, испачканный застарелой кровью и нарочито затупленный клинок только одна слеза скатилась по её щеке и упала на лезвие. Слеза, как живая потекла по клинку, и Ышкыру показалось, что от этой проклятой солёной капли клинок светлеет на глазах.

– Эй, что могёшь, ушастая? Стрелять из лука, швыряться ножами или мой клинок тебе по плечу? – с издёвкой вопросил орк.

Если становится страшно, нужно скорее запугивать других, чтоб не забывались – рабочая схема. Ышкыр ею с детства пользовался.

Пленница безразлично молчала. Только кроткий взмах потемневшими от слёз ресницами и небесный взгляд на короля орков дали понять, что она его услышала. Ышкыр нажал клинком на горло светлой посильнее.

– Я умею петь, – внезапно тихо, но твёрдо произнесла она.

Тихо, но примолкшие в ожидании орки расслышали каждое слово. Морды у большинства из них расплылись в ехидных ухмылках. Ышкыр пришёл в ужас, а его менее продуманные подданные дружно завопили: «Пусть поёт!».

Кто-то не вовремя вспомнил, как пел прошлого года пойманный гном вот так же поприжатый за горло. Орки потом ещё долго этот концерт поминали! Недобрым рыком. Хотя пара непристойных песенок, исполненных пленником после того, как ему споили пару жбанов старого самогона, прочно вошла в оркский фольклор. К ним даже добавили пару куплетов, в которых они, орки, добивают всех главных героев. Для большей правдоподобности.

Пока Ышкыр искал достаточно хитрый предлог, чтобы так и не услышать пения светлой, эльфийка посчитала, что с неё достаточно воплей. Или решила, что если пришло время умирать, лучше принять смерть под собственный голос, а не под грубые вопли орков.

И она запела.

Она запела о золотом солнечном свете, который сменяет звёздный на рассвете, и вдыхает жизнь в каждую травинку, в каждый цветок. О ветре, который пробуждает в душе свободу, что ведома каждому живому существу, о солёных брызгах, которые разносит ветер и белых облаках, что бегут вслед за теми, кто уплывает далеко-далеко и больше не возвращается назад.

У Ышкыра опустились руки.

Клинок больше не прижимался к горлу эльфийки. Бледно-золотистые цветы теперь не казались орку злом. На одно мгновение он захотел, чтобы солнечный свет больше не резал глаза, лесные запахи перестали быть настолько удушающими, а ветер показал ему путь к морю. Туда, куда можно уплыть не возвращаясь. И каждый мелкий орчонок в тронном зале в этот самый момент чувствовал тоже самое.

И никто из них не видел, как поющая эльфийка медленно поднялась с колен, на которые её швырнул тролль, и неслышимой походкой двинулась к выходу. И все расступались перед ней. Как солёные брызги моря перед серебристым кораблем.

И она ушла бы прочь, но уставший тролль так и не дошёл к своей пещере до того, как эльфийка начала петь. И вернулся.

Подкравшуюся к выходу девушку встретили двери, распахнутые чешуйчатой лапой. Раздался возмущённый рык озлобленного тролля, и голос у певицы сорвался. Очарование нежного голоса пропало и собравшиеся в тронном зале орки пришли в себя. И сильно пожалели о своей доверчивости.

Больше всех пожалел себя Главный орк – как же так, ведь знал, что ничего хорошего из эльфийского пения не выйдет!

На голову девчонке быстренько накинули мешок, а Ышкыр впал в депрессию – самолично с эльфийкой ему не справиться – душевных сил уже не хватает. На корм слизеню пускать рано, нужно ещё натаскать пленников, а гадость светлой нужно срочно устроить. И тут его осенило. Зачем решать проблему самому, если можно ловко переложить на чужие плечи? А он ещё так и не наградил храброго дроу за эффектное представление на арене. В конце-концов именно Главный орк собирал всё ставки. И после всеобщего проигрыша ему они и достались.

Велев швырнуть девчонку в одну камеру с дроу, Ышкыр почти успокоился. Сделает что-то тёмный с девчонкой, сам будет виноват. Не сделает – потом на корм пойдёт. Не эльфийка, так дроу.

Недовольный тем, что ему так и не дали выспаться, тролль накинул на проворную пленницу мешок и поволок в подземелье, грозно порыкивая на всех, кто попадался ему на пути и путался под ногами.

***

Эльвион потеряла сознание ещё когда тролль надел ей на голову ужасный, пахнущий какой-то мёртвенной затхлостью мешок.

Надежда выйти из подземелья живой и невредимой пропала, когда огромные каменные двери распахнулись перед ней и её волшебный голос, который никогда не подводил, престал повиноваться. А только звуки собственного голоса позволили очнуться от той картины, что стояла перед глазами всё это время – залитые кровью, лежащие на земле сородичи и эльфы из чужого клана.

Ещё вчера Эльвион казалось, что её долгая жизнь наконец-то изменится. Пусть и против воли. Нет, она сама согласилась выйти замуж за сына властителя Светозарного леса, чтобы положить конец древней вражде, которая тёмным проклятьем отравляла души и лесным эльфам и морским. Но Эльвион, как и все эльфы, желала бы быть с тем, кого искренне полюбит. И ей оставалось лишь уповать, что при встрече с лесным царевичем её сердце потянется к нему, как цветы утром к солнцу, как душа морского эльфа к заморским далям, как это бывает с каждым, кто безмерно, всепоглощающе счастлив.

И вот её провожатые – друзья и родичи, навсегда останутся в тесной горной долине, как и лесные эльфы, которые выехали встречать девушку по дороге в лесной край. А её, быть может, ожидает ещё более страшная судьба, чем тех, чьи сердца перестали биться пронзённые орочьими стрелами и кривыми ятаганами.

Сознание милосердно не хотело возвращаться к ней. Только слабое биение собственного сердца слышала эльфийка, бессильно лёжа на жёстком плече подземного тролля. А перед глазами царила мгла, ещё темнее той, что окружала её сейчас. Эльвион больше не пыталась вернуться к свету. Наверное, потому что ей некуда было возвращаться. Её собственный свет угасал. Тоска и горе способны убить даже бессмертного эльфа.

Сердитый на свою суровую судьбинушку и Главного орка тролль спустился в подземелье, открыл камеру смертников и спихнул мерзкую девчонку на каменную лавку, не потрудившись даже развязать мешок.

Но Эльвион этого не почувствовала, ведь эльфы могут уйти в последний чертог лишь по одному своему желанию.

Свартар услышал сердитое топанье тролля, как только тот открыл дверь на верхней площадке лестницы, ведущей в подземелье.

Дроу очнулся лишь утром и пожалел, что не подох на арене вместо неведомой твари, которую прикончил. Левая рука ничего не чувствовала, правый бок был ободран, а ощущения такие, словно потеряй он немного больше крови и уже бы не проснулся.

С тоской дроу подумал, что судьба и сегодня не подкинет ничего хорошего.

После провалившихся побегов он уже не был начеку каждую минуту в ожидании возможности, которая ему непременно подвернётся. Конечно, сам себе Свартар напоминал, что ещё рано сдаваться! Бой на арене немного развлёк его, дал на мгновение возможность вновь упиться той силой, что была частью его сути, его расы, его мировоззрения.

Но безумная мечта о безграничных льдах в краях вечной ночи уже не казалась настолько притягательной. Вместо нее всё чаще прокрадывались мысли о вечном покое.

Два побега за год – всё, что удалось урвать у судьбы. Когда-то он думал, что с его способностями это всего ничего. Но глубоки орочьи подземелья, решётки крепки, а по коридорам днём и ночью шныряет столько орков, что даже ловкому и незаметному мастеру маскировки, отлично видящему в темноте, мимо них не пробраться.