Каждый разговор, каждый вопрос, каждое наблюдение — все это было частью грандиозного эксперимента. Он препарировал наши личности с точностью хирурга, выявляя слабости, которые мы даже не подозревали в себе.

Он действительно не трогал нас три дня. Три дня, в течение которых он планировал, как именно сломает каждого из нас.

А потом началось настоящее.

* * *

Это случилось ночью. Если в том месте вообще можно было говорить о ночи — время там текло странно, словно сам дворец существовал в особом измерении, где обычные законы не действовали.

Дверь моей комнаты распахнулась. В проеме стояли фигуры в черных доспехах — не дроиды, не живые существа. Что-то среднее. Конструкции из плоти и металла, лишенные собственной воли, управляемые напрямую сознанием Вишиата.

Я попыталась сопротивляться. Я была опытным бойцом. Но как-то Вишиат подавил мое предвидение и их было слишком много, и они не чувствовали боли, не знали страха, не уставали.

Меня схватили. Заковали в кандалы, которые не просто сковывали движения — они как-то блокировали саму способность концентрироваться, собирать мысли в единое целое. Потащили по коридорам, которые становились все уже, все темнее, уводя в глубины дворца, куда мы не добирались в наших исследованиях.

По пути я видела других. Малака, который яростно сопротивлялся, но был подавлен числом. Моих учеников…

Нас развели по разным камерам. Последнее, что я видела перед тем, как тяжелая дверь захлопнулась за мной — взгляд Малака. В нем не было страха. Только холодный расчет. Он уже планировал побег, уже искал слабости в системе, уже готовил контратаку.

Бедный, наивный Малак. Он все еще думал, что это обычный плен.

Моя камера была маленькой. Три метра на три, не больше. Никакой мебели. Никакого света, кроме тусклого свечения, исходящего от самих стен. Никаких звуков извне.

Только я и тишина.

Я не знала тогда, что происходит с остальными. Узнала позже, когда Вишиат счел нужным показать мне. Показать, что случается с теми, кто сопротивляется ему.

Но сейчас, в этом рассказе, я должна поведать тебе их истории. Не в подробностях — я пощажу и тебя, и их память. Но достаточно, чтобы ты понял, с чем мы столкнулись.

* * *

Моего первого ученика — того, кто владел искусством исцеления — Вишиат сломал через пытки.

Мой ученик кричал, но тут же начинал исцелять себя. Его дар был настолько силен, что раны срастались за минуты.

Вишиат ждал. А потом пытал снова.

И снова.

И снова.

Каждое исцеление забирало силы. Каждое использование Силы истощало его. Но он не мог не исцелять себя — боль была невыносимой, а его природа целителя не позволяла оставаться покалеченным, когда он мог это исправить.

Это была дьявольская ловушка. Использовать свой дар означало истощение. Не использовать — означало ужасное страдание.

Вишиат был экспертом в причинении боли, не приводящей к смерти. Мой ученик продержался неделю.

Семь дней постоянных пыток и исцелений. Семь дней, в течение которых его тело становилось полем битвы между разрушением и восстановлением. Его связь с Силой истончалась с каждым часом, его способность концентрироваться рассыпалась под натиском боли.

А потом Вишиат изменил тактику.

Он перестал пытать. Вместо этого он просто… сидел рядом. И говорил.

«Ты страдаешь», — сказал он мягко, почти с сочувствием. — «Страдаешь без причины. Я могу прекратить это. А могу сделать нечто, что сделает боль еще более невыносимой. Ты знаешь, что никто вас не спасет, не прекратит это. Я всё равно добьюсь своего. Зачем упорствовать?»

Мой ученик отказался. Слабым, надломленным голосом, но отказался.

Вишиат кивнул. И начал снова.

Он разрушал плоть. И мой ученик исцелял. Снова и снова, расходуя последние крохи своей связи с Силой, сжигая саму свою сущность, чтобы спасти себя от бесконечной боли.

Когда Вишиат пришел в третий раз, мой ученик даже не дождался вопроса.

«Да», — прошептал он. — «Да, я согласен. Только… только пусть это прекратится».

Вишиат улыбнулся. И протянул руку.

То, что произошло дальше… я видела это позже, когда он показал мне. Видела, как мой ученик открыл свое сознание, впустил туда нечто древнее и ужасное. Видела, как его глаза потемнели, как лицо исказилось, как из его рта вырвался крик — не боли, нет. Крик осознания того, что он только что сделал.

Крик понимания, что боль была бы милосердием по сравнению с этим.

Когда процесс завершился, существо, которое когда-то было моим учеником, поднялось. Его тело было разрушено, но сила каким-то образом поддерживало в нем жизнь. В его движениях появилась странная механистичность. В глазах — пустота, за которой скрывалось нечто чуждое.

Он стал первым. Первым из нас, кто пал.

* * *

Мой второй ученик был другим. Там, где первый был целителем, этот был провидцем. Но он была слеп к тому, что делает Вишиат.

Он был сильным. Сильнее, чем я предполагала. Когда Вишиат пришел за ним, он встретил его не мольбами, не отказом, а молчанием. Абсолютным, непроницаемым молчанием.

Вишиат пытал его. Конечно, пытал. Но тот не реагировал. Ушел так глубоко в Силу, что боль просто не достигала его сознания. Он существовал в каком-то другом измерении, где физические страдания не имели значения.

Вишиат был… впечатлен. Я видела это в его глазах, когда он рассказывал мне. Восхищение силой воли, которую ему продемонстрировали.

Но восхищение не остановило его.

Он принес устройство — древнее, созданное технологией, которая использовалась повсеместно. Не просто нейроинтерфейс, а такой же как у тебя.

Он надел ее на моего ученика. Тот не сопротивлялся — в своей медитации он даже не заметил, что произошло.

А потом Вишиат начал стирать.

Не случайно. Не хаотично. Методично, тщательно, он удалял из памяти ученика всё хорошее. Каждое счастливое воспоминание. Каждый момент радости, любви, надежды. Каждую причину жить, каждый якорь, который удерживал его в свете.

Он начал с детства. Стер воспоминания о родителях, о первых друзьях, о первом прикосновении к Силе. Стер ощущение безопасности, которое дает любящая семья.

Потом пришла очередь обучения. Он стер наставников, которые учили его мудрости. Стер друзей, с которыми тот рос. Стер гордость от первых успехов, радость от первых побед.

Он стер меня. Стер все уроки, которые я дала ему. Все разговоры, все моменты понимания, все то, что связывало нас как учителя и ученика.

Стер всех, кого тот любил, кем восхищался, кому доверял.

И при этом он морил его голодом.

Не обычным голодом — нет, его тело получало питание через трубки. Но голодом духовным. Он блокировал его связь с Силой. Постепенно, день за днем, ослабляя ее, пока она не превратилась в тонкую ниточку.

Для него, который жил Силой, дышал ею, это было хуже любой пытки. Это было как медленное удушение, растянутое на недели.

Ученик пытался держаться. Даже когда все хорошие воспоминания исчезли, даже когда связь с Силой стала почти неощутимой, он держался. Где-то в глубине его сознания оставалась искра — знание того, что он не должен сдаваться, даже если он не помнил, почему.

Но Вишиат был терпелив.

Слой за слоем, память за памятью, он разбирал личность моего ученика, пока не осталось ничего, кроме пустоты.

Пустоты и голода.

Голода по Силе, который стал единственным, что тот чувствовал. Голода настолько всепоглощающего, что он заменил собой все остальное. Он стал его личностью, его сутью, его единственной причиной существования.

И когда Вишиат наконец снял блокировку, когда Сила хлынула обратно…

Ученик открылся.

Не потому, что хотел. Не потому, что сделал выбор. Просто потому, что не осталось ничего, что могло бы сопротивляться. Не было личности, которая могла бы сказать «нет». Был только голод, и он требовал насыщения любой ценой.