Ная слышала их за квартал и говорила, сколько идёт и с какой стороны. С Петровичем первого принимала рогатина, второго я бил из-за обломков под Тенью и больше уже не дёргался, вдвоём же с Наей подпускали их по одному, и охота растягивалась на полдня.

К концу праздников в кошеле лежало больше двухсот свежих, считая двадцать две с первого дня у арки.

С Петровичем рассчитались по уговору: три свежие за местные сутки, чем бы ни занимались, а проходы и еду я оплачивал сам. За шесть суток двух походов ему вышло восемнадцать монет, и он пересчитал их дважды, как в депо при выдаче инструмента.

— Хозяйка, смотри, а то командир мне и в депо такую ставку выпишет, — сказал он тогда Нае, пряча монеты в карман. — Бригадир не поймёт.

На остановке у рынка в вагон набились женщины с сумками, и меня притиснули к двери. Там, в подвале, всё также принимал заказы Стёпа, а через два ряда от входа стояла Рая со своими травами.

Мы копали картошку на зелёной улице в тех же зарослях, что и в декабре. Две партии по десять кило ушли Рае, и за каждую она заплатила по тридцать две тысячи, даже не торгуясь. Новый заказ у неё появлялся сразу, как только расходился прежний, а кто поставщик она никому не рассказывала.

Ростки в углу у ворот постоялого двора вытянулись на ладонь, но до урожая им было ещё далеко.

Я начитался про ремонт бассейнов за два вечера больше, чем за всю жизнь. В строительном за рынком купил два мешка смеси и ведро мастики, а потом ещё столько же, когда первый замес вышел комом. Чужих в Загранье мы не водили. Мешки возили до крыльца на списанной тележке из депо, дальше по ступеням тащили на руках.

Петрович в первые два выхода таскал их один и держал фонарь, сказав, что каменщик из него никакой. Чашу мы выскребли до блеска, пустив в это время воду из жёлоба мимо чаши по доске, швы заполнили, а угол с рассыпавшимся бортиком сложили заново. Поначалу вода поднялась до ступеньки, но за ночь ушла до половины, пришлось снова всё сливать и замазывать дно ещё раз.

К десятому чаша держала воду день и теряла за ночь, как ванна с плохой пробкой. Купаться в ней было рано, и что эта вода умеет, мы так и не проверили.

— Течёт, но уже как кран у меня дома! — оценил Петрович в последний свой выход. — С таким краном люди годами живут.

За окном погас фонарь, трамвай встал посреди перегона.

В гараже свет теперь не зависел ни от кого, кроме нас. Генератор обошёлся в сотню тысяч и приехал в багажнике «Нивы» вместе с канистрой с топливом. Под потолком повесили две лампы на проводе, и собираться в боксе теперь можно было без фонаря в зубах.

Инструмент перебрался на стеллаж, рюкзаки и защита заняли свои крючки на стене. С сетью кооператива и его долгами я связываться пока не стал. До трансформаторной от ворот мы брели семьдесят метров по колено в снегу, и после каждого выхода дорожку приходилось топтать заново.

Телефон в кармане коротко дрогнул, Даша писала в чат. Она за праздники привыкла отчитываться по утрам, кто записан и на какой день. Пока я ходил за калитку, фирма справлялась без меня, и это мне нравилось.

Тоня сделала восемь уборок. Люда позвала её снова, едва проводила сына с невесткой, за ней подошла очередь соседки с пятого этажа и холостяка из третьего подъезда, остальных привела Зина через своих покупательниц. Даша принимала заявки, собирала снимки и договаривалась о времени.

Я между походами только съездил на два адреса, где спорили о цене, и при уборке больше никогда не присутствовал; Тоня лишних глаз не любила.

Всего уборки принесли шестьдесят четыре тысячи. Тоне ушла половина, на чистящие средства и проезд ещё немного, и у фирмы осталось двадцать восемь. Зине и Даше я пока ничего не платил, с ними договорились рассчитаться, когда наберётся из чего.

Я пересчитал всё, что лежало в кошеле, только в субботу вечером. После расчёта с Петровичем и тех монет, что ушли Нае на восстановление после огня и на мои ссадины, осталось двести сорок. Я торжественно отдал двести за пятый уровень кожи по одной, стоя посреди комнаты.

Ная считала вслух, пока не сбилась где-то на восьмом десятке.

Строка в списке сменилась на «Железная кожа. Уровень 5», и цены под ней больше не появилось. В первую минуту показалось, что свитер на мне сел на размер, потом это прошло, и кожа стала просто кожей, как прежде, но под укус в полную силу или под лом я бы и теперь не рискнул подставиться. В кошеле осталось сорок свежих, которые оставил на лечение, если понадобится.

О предложении Ивы мы поговорили ещё в первом походе, сидя у горелки. Подробностями сделки нас не баловали, зато для себя мы всё решили быстро: Ная идёт со мной в любом случае и слушает тварей, Петрович присоединяется к нам, если дело ложится в его отгулы, а окончательно всё решим, когда узнаем, куда зовут. С тех пор к этому разговору больше не возвращались.

Воскресенье прошло дома. Мы досмотрели фильм, который дважды начинали в декабре и дважды бросали на середине, и Ная до самых титров не выпускала мою руку. Она устроилась на диване боком, засунув ступни мне под плед, и на спокойных местах чертила пальцем по моей ладони.

— Я же говорила, он её найдёт! — сказала хранительница, когда на экране пошли буквы. — Два месяца ждала!

— Он бы и раньше нашёл, если бы мы досматривали, — я выключил ларец и притянул её поближе. — В следующий раз начнём сразу с середины.

— С какой? — она подняла голову с моего плеча. — Ты вообще-то в прошлый раз уснул на десятой минуте.

— Зато выспался, — признал я, спорить с ней про фильм было бесполезно, она помнила его лучше меня.

Трамвай дёрнулся и пошёл дальше, за инеем на окне замелькал уже забор промзоны. До конторы оставалось две остановки, и праздники на этом заканчивались.

В отделе пахло кофе и мандаринами, мишуру над кулером так и не сняли. Витёк сидел в моём кабинете на столе и ждал, когда разденусь.

— Тихоня, неужели живой⁈ Я тебе три раза звонил, у тебя всё время «вне зоны», — друг хлопнул меня по спине. — Представляешь, тёща только вчера уехала. Ковёр сняли, теперь по нему ходить нельзя, Ленка тапки выдала.

— За городом был у друга, там связи нет, — ответил ему, вешая куртку. — А ковёр тогда для кого?

— Для тёщи и для фотографий, — Витёк вздохнул и слез со стола. — Ладно, ты лучше скажи, у тебя январская сверка готова? Иванова с утра всех спрашивает.

— До обеда будет, — я включил компьютер и поискал глазами кружку. Витёк уже ставил передо мной стакан с кофе, про сахар он не спрашивал никогда.

Элина вызвала меня раньше, чем компьютер успел загрузиться. В кабинете у неё горела настольная лампа, хотя за окном уже рассвело, и на столе лежала одна-единственная папка.

— В три. Он приедет сюда, я предупредила охрану и опущу жалюзи, — начальница сразу перешла к делу, даже не спросив, как отдохнул. — Зовут Рустам, у Ивы он занимается такими делами; старших они не пришлют, не тот случай.

— Значит, он придёт смотреть на меня, а не я на них, так? — остался стоять, разговор не тянул на долгий.

— Наверное, так, но ты тоже смотри, — Элина открыла папку и подвинула ко мне верхний лист. — Про твоих людей он спросит обязательно, поэтому решай заранее, что ответишь.

— Уже решил. Элина, с теми, кто там побывал, поговорить дадут? — забрал лист, это была та самая сверка.

— Спросишь у него сам, я свои вопросы тоже приготовила, — она кивнула на дверь. — Пока всё, иди, Тихонов. Иванова второй день не может до тебя добраться, а до трёх сверка должна лежать у меня.

Я закрыл сверку к обеду, потом занялся отгрузками. Думать об Иве раньше времени было незачем, а вопросы, которые мы наметили у горелки, я и так помнил.

Рустам пришёл ровно в три. Высокий, в тёмном пальто, без шапки, с папкой под мышкой, он подал руку сначала Элине, потом мне. Под личиной у него оказалось узкое лицо эльфа с сединой на висках,он был старше Элины лет на пятнадцать. Начальница опустила жалюзи, пока гость снимал пальто.