Пока я помогаю ей одеться, она хватает меня за запястья.

— А ты?

Я пожимаю плечами.

— А что я? Я и должен быть здесь. С ним я разберусь.

Она всматривается в мое лицо так, будто старается запомнить каждую черту.

Потом наклоняется и прижимается лбом к моему.

— Я не жалею о прошлой ночи, — шепчет она.

Я тоже.

— Иди, — тихо подгоняю ее.

Она спешит к выходу из шатра, но, уже отдернув занавес, в последний раз смотрит на меня.

— Я вернусь, — обещает она.

И я ей верю.

Она исчезает в тусклом утреннем свете как раз в тот момент, когда снаружи раздаются шаги.

Я бросаюсь обратно к кровати и ныряю под одеяло, прежде чем он успевает понять, что я уже не сплю.

Я делаю вид, будто ничего не изменилось.

Хотя внутри меня изменилось все.

Я никогда в жизни не спал так хорошо.

Никогда еще кошмары не оставляли меня в покое, стоило мне закрыть глаза.

Но прошлой ночью, когда ее голова лежала у меня на груди, не приснился ни один.

Она — мой покой.

И это пугает меня сильнее любых кошмаров.

Хоть и не должна до сих пор чувствовать его рядом с собой.

Но чувствую.

Я уже за много миль от Карнавала, сижу за крошечным кухонным столом, сжимая в руках кружку со сколотым краем, в которой остывает кофе, и смотрю в пустоту.

Я не собиралась допускать того, что произошло прошлой ночью.

Не собиралась оставаться.

Но я ни о чем не жалею.

Но все еще чувствую тяжесть его тела.

Его тепло.

То, как его тело обвилось вокруг моего, будто он боялся меня отпустить.

Я прижимаю пальцы к губам.

Прошлая ночь снова и снова всплывает в памяти отдельными фрагментами.

Наши тени на стене шатра.

Жар его тела, когда он прижимался ко мне.

Его дыхание у моего уха.

То, как менялся его голос, когда он шептал что-то оставляя поцелуи на моей коже.

То, как потом он держал меня, словно не верил, что я настоящая.

Он вел себя так, будто стоит ему моргнуть — и я исчезну.

Каин.

Я произношу его имя вслух, и оно плавно срывается с языка.

Повторяю его про себя, молча одеваясь на работу.

Его имя эхом звучит в голове, когда я сажусь в машину.

Когда покупатель просит чек.

Сегодня все это глупое, обыденное кажется неправильным.

Будто я вышла из чего-то настоящего и вернулась в фальшивку.

К середине дня я больше не выдерживаю.

Он там, сидит в клетке и выступает для этого места, а я здесь переживаю из-за застрявшей в принтере бумаги.

Поэтому я возвращаюсь.

Дневная публика отличается.

Она жестче.

Эти люди приходят не ради собственного удовольствия.

Они приходят просто причинять боль моему Дьяволу в клетке.

Я проскальзываю в конец толпы, собравшейся вокруг его клетки, и накидываю капюшон.

Пока не хочу, чтобы он меня видел.

Хочу понаблюдать за ним в деле.

В его стихии.

Дьявол прикован к клетке, весь в поту и выставлен напоказ.

Но выглядит он иначе, чем прошлой ночью.

Вчера ночью он казался более беззаботным.

Словно, возможно, у него появилась надежда на будущее, которое он считал потерянным.

Теперь он снова такой, каким был, когда я увидела его впервые.

Но сегодня утром что-то не так.

Я смотрю, как он подается навстречу электропогонялке одного из посетителей, но раньше в такие моменты его глаза закрывались, а на губах появлялась улыбка.

Сейчас он просто смотрит в толпу и терпит боль.

Словно на этот раз она не приносит ему удовольствия.

Пока его взгляд не находит мой.

На короткое мгновение весь воздух словно выбивает из легких.

Толпа исчезает.

Остаемся только мы.

Шум становится глухим звуком.

Пока человек снова не бьет его током.

На этот раз мой Дьявол закрывает глаза и улыбается.

Он опускается на колени и позволяет следующей посетительнице — женщине — обхватить рукой его горло, а сам инстинктивно стонет.

Я вижу, как под брюками проступает его возбуждение.

Когда он снова открывает глаза, смотрит только на меня.

Для него больше никто не существует.

При виде этого сердце болезненно сжимается.

Он не принадлежит им.

Он принадлежит мне.

Остаток представления я не смотрю.

Позволяю ему спокойно выступать и незаметно выскальзываю за ворота.

Мне просто нужно было снова его увидеть.

Нужно было посмотреть ему в лицо и убедиться, что прошлая ночь что-то значила не только для меня.

Но и для него.

Позже той же ночью я возвращаюсь.

Он сидит один, прислонившись к стене клетки.

Толпа уже разошлась, оставив его в тишине.

Но выглядит он не так, как обычно.

Сейчас он совсем не похож на того огромного, грубого мужчину, который одним своим присутствием заполняет все пространство.

Просто человек, который пережил слишком много для одной жизни и все еще продолжает дышать.

Я просовываю руку между прутьями и осторожно глажу его по запястью.

Он вздрагивает и резко отползает назад, пока не упирается спиной в угол клетки.

Но стоит ему увидеть меня, как он заметно расслабляется и тут же бросается к прутьям рядом с моей рукой.

— Талия, — выдыхает он мое имя, словно молитву.

Я улыбаюсь и провожу ладонью вверх и вниз по его обнаженной руке.

— Ты запомнил мое имя.

Он хмурится.

— Конечно запомнил.

— Ты в порядке?

Он оглядывается, убеждаясь, что мы все еще одни, а потом кивает.

— Я в порядке.

Но я вижу, что это неправда.

Слышу по его голосу.

Это всего лишь одна из множества масок, которые он выбирает, чтобы никто не увидел его слабость.

Я тянусь к его лицу, чтобы провести пальцами по щетине на подбородке, почти ожидая, что он отстранится.

Но он этого не делает.

Сидит неподвижно и позволяет мне исследовать все, до чего я могу дотянуться.

— Пойдем со мной.

Он хмурится.

— Что?

Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь в руках.

— Убежим. Сегодня ночью. Завтра. Когда угодно. Мне все равно. Просто пойдем со мной. Твое место не в этой клетке, где на тебя глазеет весь мир.

На мгновение в его глазах вспыхивает надежда.

Но так же быстро гаснет.

Он медленно поднимается.

— Я не могу. Ты не понимаешь. Моя душа заперта здесь. Я никогда не смогу уйти.

— Можешь. Просто выйди за ворота и иди за мной. Мы могли бы…

— Они выследят меня и вернут обратно. Они всегда так делают. Они причинят тебе боль, Талия, а я не могу так рисковать. Они не станут делать это быстро. И я принадлежу им.

Я качаю головой, не желая верить.

Никто не может по-настоящему владеть другим человеком.

Такого просто не может быть.

Но по тому, как он об этом говорит, ясно — он верит.

Верит, что у него нет иного выбора, кроме как жить в клетке.

— Мне запрещено покидать это место, — шепчет он, беря мою руку в свою. — По крайней мере живым.

Мои глаза расширяются.

Их обжигают слезы, а внутри все обрывается.

Не просто работа.

Похоже на приговор.

— И что? Ты просто останешься здесь навсегда? Будешь выставлен напоказ всему миру, чтобы тебя мучили?

Я не могу в это поверить.

Отказываюсь.

Никто не выбрал бы такую жизнь.

Никто не мог бы любить ее настолько сильно.

Он медленно кивает, и мне кажется, будто сердце раскалывается надвое.

— Я этого не приму. Не могу.

— Придется.

Я смотрю на него и понимаю — он действительно верит, что я смирюсь.

Что просто махну на него рукой и продолжу жить своей жизнью.

Будто он не заслуживает того, чтобы мне было не все равно.

Но мне не все равно.

И я, блядь, не собираюсь с этим мириться.

«Я с этим не смирюсь».