— Ноги, мать их, отваливаются, — говорит Рокер сбоку от моей клетки, усаживаясь на скамью в первом ряду.

Рокер — один из наших клоунов, которые днем разгуливают по Карнавалу. Ночная жизнь, которую мы здесь устраиваем, его особо не привлекает, зато днем он развлекает публику и заставляет всех улыбаться.

Я выдыхаю.

— Зато тебя хоть ветерком обдувает. Сегодня в клетке жарко как в аду.

Он фыркает.

— Думаешь, в костюме и с тонной идиотского грима мне прохладно? Попробуй со мной местами поменяться.

Я смеюсь.

— Ты всегда любил пожаловаться на всякую хрень. Зато у тебя есть работа.

Он кивает.

— Ага. Моя дневная работа клоуном на детских днях рождения точно не приносила столько денег, сколько это место, — он откидывается назад со вздохом. — Когда там должна нагрянуть следующая толпа?

Я пожимаю плечами.

— Кто его знает. Обычно народ здесь весь день не заканчивается, но сегодня мне повезло — Брюс даже позволил поесть.

Рокер опускает взгляд на мою нетронутую еду и склоняет голову набок.

— Ты есть собираешься или следующие пятнадцать минут будешь просто любоваться?

Я хватаю лежащий сверху кусок хлеба и запихиваю его в рот. Потом открываю рот, полный пережеванной еды.

— Видишь? Ем.

Он смеется, встает со скамьи и отряхивает костюм. Его взгляд на мгновение скользит в глубину шатра, словно он проверяет, кто за нами наблюдает.

— Ладно, лучше пойду отолью, пока народ не набежал, — он кивает в мою сторону. — Развлекайся тут, в своей клетке.

Когда он выходит из шатра, я показываю ему средний палец.

Надеюсь, ублюдок споткнется о свои гребаные огромные ботинки.

Проглотив последний кусок еды, я надвигаю шляпу на глаза и прислоняюсь к деревянной стене.

Раз уж есть возможность, стоит немного поспать до прихода толпы.

— Дьявол! — орет мать из коридора. — А ну бегом на кухню, твою мать!

Я стону и вылезаю из постели. Каждое утро одно и то же. Родители просыпаются с бодуна и начинают пилить меня за то, чего я даже не делал.

Я протираю сонные глаза.

— Чего тебе, ма?

Она дергает меня за воротник, и я валюсь вперед. Мать тыкает пальцем в жир на плите, который красуется там уже больше недели, с тех пор как они в последний раз соизволили меня покормить.

— Ты до сих пор не убрал блядскую кухню. Какая от тебя вообще польза!

Она толкает меня к плите, я спотыкаюсь на ровном месте и лечу на пол.

— Вечно ты драму устраиваешь. Все у тебя только вокруг тебя и крутится. Живо прибери здесь все.

Я смотрю на свое кровоточащее колено, пока она вылетает из комнаты. Я ненавижу ее всеми фибрами души. Как только мне исполнится столько, чтобы свалить, духу моего здесь не будет.

По комнате начинают прыгать вспышки света, и вот я уже стою в темноте. Эхо материнского голоса, называющего меня исчадием сатаны, клубится вокруг, как туман.

— Хватит! — кричу я в темноту. — Прекрати!

Я зажимаю уши изо всех сил, но ее голос не исчезает. Он становится только громче.

— На колени, Дьявол. Твои разноцветные глаза нас всех в могилу сведут. Я должна очистить тебя от дьявольщины.

На моем плече оказывается рука и швыряет меня вниз.

Мои коленки с хрустом врезаются в рассыпанный по полу рис. Всегда один и тот же ритуал. Стоять на коленях на рисе в чулане, куда она запирает меня на целый час. А потом начинаются наказания похуже. Я дышу сквозь стиснутые зубы. Позволяю разуму улететь куда-то далеко. Боль отступает, когда перестаешь с ней бороться.

Вдруг кто-то грубо хватает меня за волосы, оттягивая голову назад так, что обнажается шея.

— Это для твоего же блага, — шепчет отец мне на ухо прямо перед тем, как затушить сигарету о мою грудь.

Я вскрикиваю. Боль пронзает торс, но вместе с ней происходит кое-что еще. От боли мои джинсы заметно натягиваются. Отец отпускает мои волосы, а я кричу — не только от боли, но и от растерянности. От того, как мое тело реагирует раньше, чем мозг успевает осознать. От стыда, который накатывает каждый раз. Я еще ничего не понимаю. Я понимаю лишь то, что выжить — значит вытерпеть.

Гулкий стук по металлическим прутьям вырывает меня из сна, и когда я смотрю вниз, мой член все еще стоит. Так, будто тело не получило меморандум о том, что кошмар закончился.

— Шевелись давай. Шоу начинается, — требует Брюс откуда-то сбоку.

Он специально уставился прямо на мой стояк.

Я приподнимаю бровь.

— Хочешь поиграть с ним?

Его глаза встречаются с моими и расширяются.

— Отвали, Дьяволеныш. Просто выступи как надо.

Я усмехаюсь и поднимаюсь на ноги. Развожу плечи и делаю шаг обратно к свету. Если она снова там... Я хочу, чтобы она смотрела.

С моего последнего представления прошло уже несколько часов. Все это время я сижу здесь, далеко не терпеливо ожидая наступления ночи, чтобы наконец как следует повеселиться.

Снаружи клетки звякают ключи, и замок на двери со щелчком открывается.

Наконец-то.

Обычно после окончания представления Брюс оставляет дверь моей клетки открытой, чтобы я мог свободно ходить по территории. Но сегодня он решил вести себя как мудак.

Я поднимаюсь на ноги, готовый наконец выбраться и получить хоть немного свободы.

Брюс входит внутрь, и его тень ложится на землю под моими босыми ногами.

— Ты заслужил возможность ополоснуться.

Заслужил…

Будто я собака, которую награждают за хорошо выполненные трюки.

Наверное, это мое лакомство.

Я босиком выхожу из клетки.

Но без прутьев за спиной собственная кожа ощущается как-то неправильно.

Слишком открыто.

Слишком уязвимо.

Небезопасно.

Клетка может быть моей тюрьмой, но она же — моя защита.

Там, снаружи, у меня нет стен.

Нет правил.

Нет ничего, что удерживало бы меня целостным, кроме необходимости выступать.

Направляясь к задней части шатров, где находятся душевые, я оглядываюсь на клетку.

Клетка принадлежит дню.

А ночь…

Ночь принадлежит чему-то другому.

Поначалу вода ледяная и кусает кожу, обрушиваясь на меня.

Она смывает пот, грязь и оставшиеся на теле прикосновения всех сегодняшних незнакомцев.

Я упираюсь ладонью в плитку и опускаю голову.

Грязь мутными лентами закручивается и уходит в слив.

Когда вода становится теплее, я начинаю тереть кожу, пока та не начинает гореть.

Больше всего на свете мне хочется перестать чувствовать прикосновения всех тех людей.

Я тру сильнее.

Словно могу содрать их с себя.

Их руки.

Их дыхание.

Их голоса.

И самое паршивое…

Завтра я снова позволю им делать все то же самое.

Пар густеет, заполняя тесное пространство и затягивая все туманом, и на одно короткое мгновение я перестаю быть монстром.

Дьяволом.

Уродом.

Я больше не часть аттракционов.

Просто тело, которое готовят к другому представлению.

Когда я выхожу из душа и оборачиваю полотенце вокруг талии, внутрь заходит Брюс с одеждой, перекинутой через руку.

— Сегодня толпа голодная, — говорит он. — Выбирай осторожно.

Я забираю свой привычный наряд, и он выходит, оставляя мне немного уединения.

Я медленно вытираюсь.

Капли воды собираются вдоль линий моих татуировок, цепляются за пирсинг в сосках и стекают ниже по торсу.

Проходя мимо покоробленного зеркала, я замечаю свое отражение.

Я уже почти не похож на человека.

Рога.

Разные глаза.

Я стал именно тем, кем меня всегда называли родители.

Дьяволом.

Когда кожа высыхает, я начинаю одеваться — вещь за вещью.

Сначала брюки.

Мягкая кожа плотно облегает бедра и ноги, словно вторая кожа. Пояс сидит чуть выше тазовой кости.

Мы выбрали именно их потому, что ночью они должны притягивать взгляды.

Напоминать каждому, кто на меня смотрит, что я выставлен напоказ даже тогда, когда нахожусь не в клетке.