– Мне надо идти, – сказала она.
– Доброй ночи, – сказал он с улыбкой.
Когда она вошла в дом, он направился берегом канала, по-прежнему в тени оголенных деревьев, тихо напевая себе под нос из службы Великой Пятницы. Он думал о том, что он сказал Крэнли, – когда люди любят, они отдают, – и произнес громко вслух: «Я больше никогда не буду говорить с ней». Когда он проходил у нижнего моста, из темноты появилась женщина и сказала: «Привет, миленький». Остановясь, Стивен посмотрел на нее. Она была маленького роста, и даже в эту морозную пору от ее одежды несло застарелым потом. Над остекленелым лицом была надвинутая на гулящий манер соломенная черная шляпка. Она предложила ему пройтись с ней недалеко. Не отвечая ей и не прерывая страстной напев, Стивен переместил свои монеты в ее руку и продолжал путь. Удаляясь и слыша ее благословения за своей спиной, он принялся размышлять о том, что совершенней с литературной точки зрения: рассказ о смерти Иисуса, данный Ренаном, или же данный евангелистами. Однажды ему пришлось слышать, как проповедник, исполнясь благочестивого ужаса, намекал, что существует теория, пущенная каким-то литературным агентом сатаны и утверждающая, будто Иисус был маньяком. Женщина в черной шляпке не поверила бы никогда, что Иисус маньяк, и Стивен разделял ее мнение. Бесспорно, он великий образец для холостяков – сказал он себе, – но все-таки для божественной личности он слишком уж печется насчет себя. Женщина в черной шляпке никогда не слыхивала о Будде, а характер Будды, пожалуй, превосходил характер Иисуса в том, что касается бесстрастной святости. Интересно, как бы понравилась ей эта история, как Яшодхара целовала Будду уже после его просветления и покаяния. Иисус Ренана малость буддийский, но западные люди, ярые обжоры и выпивохи, нипочем бы не стали поклоняться такому. Кровь требует крови. Есть люди на этом острове, у которых религиозное чувство находит выход в пении гимна «Омыты в крови Агнца». Возможно, это вопрос [порыва] диеты, но я бы все-таки предпочел омовение в рисовой воде. Уфф! Как подумаешь! Кровавая баня, чтобы очистить тело духовное от всех грешных потовыделений… Чувство декорума заставляет ту женщину носить соломенную шляпку в разгар зимы. Она мне сказала: «Привет, миленький». Самое любящее существо всех времен не сможет сказать ничего большего. Вы только подумайте – «Привет, миленький». Сатана должен разгневаться, когда ее будут называть исчадием сатаны.
– Я не собираюсь больше встречаться с ней, – сообщил Стивен Линчу несколько вечеров спустя.
– Это большая ошибка, – сказал Линч, надувая грудь.
– Пустая трата времени. Я не получу никогда того, чего я хочу от нее.
– А чего ты от нее хочешь?
– Любви.
– Как?
– Любви.
Линч резко остановился и произнес:
– Смотри, у меня есть четыре пенса…
– Это у тебя-то?
– Давай куда-нибудь зайдем. Но только, если я тебе ставлю выпивку, ты мне должен обещать, что никогда больше этого не скажешь.
– Не скажешь чего?
– Того слова.
– «Любовь» то есть?
– Заходим сюда.
Когда они уселись в замызганной полутьме таверны, Стивен начал в задумчивости раскачивать под собой табурет.
– Я вижу, я слишком далеко завел твое воспитание, дружище Линч?
– Но ведь это была жестокость, – сказал Линч, наслаждаясь роскошью угощать и поучать приятеля.
– Ты мне не веришь?
– Конечно, нет.
Некоторое время Стивен был целиком сосредоточен на своей мерной кружке.
– Конечно, – молвил он наконец, – кое-что меньшее я бы тоже взял, если бы она дала.
– Уж знаю, взял бы.
– А ты б хотел, чтобы я ее соблазнил?
– Еще бы. Было б так интересно.
– Эх, только это невозможно!
Линч рассмеялся.
– Каким ты это жалостным тоном говоришь. Если бы только Макканн слышал…
– Знаешь, Линч, – сказал Стивен, – надо это признать нам свободно и открыто. Мы должны иметь женщин.
– Точно. Согласен. Мы должны иметь женщин.
– Иисус сказал: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем»[54], но он не осуждал «прелюбодеяния». Притом, не совершать «прелюбодеяния» невозможно.
– Абсолютно невозможно.
– Следовательно, если я вижу женщину, которая склонна к оракулу, я иду к ней; если у нее нет склонности, держусь подальше.
– Но у той твоей вполне склонность к оракулу.
– Вот тут-то и танталовы муки – я знаю, что она вполне. Это с ее стороны так нечестно, что она меня дразнит. Я должен идти туда, где я точно уверен.
– Но это стоит денег, а кроме того опасно. Можешь такое заполучить, что потом не расхлебаешь всю жизнь. Я удивляюсь, как до сих пор ты не подхватил.
– Ну да, эта еще морока. Но все равно я куда-то должен пойти… Понимаешь, она человеческое существо. А шлюх я не рассматриваю как человеческие существа. И scortum, и moechus[55] – существительные среднего рода.
– Конечно, с человеческим существом было бы гораздо лучше. Но она может быть твоя, если ты захочешь.
– Как?
– В браке.
– Я рад, что ты мне об этом напомнил, – сказал Стивен. – Я совсем как-то позабыл.
– Можешь быть уверен, она не забыла, – заметил Линч, – и никому не даст позабыть.
Стивен вздохнул.
– Помнишь, как в «Поклонении волхвов»: «Когда бессмертные желают низвергнуть вещи сего дня и вернуть вещи дня вчерашнего, нет никого, кто мог бы помочь им, кроме того, кто отвержен вещами сего дня».
– Да.
– Кто мог бы помочь мне, кроме женщины в черной шляпке? И вопреки всему, я желаю принести в мир то духовное обновление, какое приносит поэт… Нет, я решил. Больше я ее не увижу.
– Женщину в черной шляпке?
– Нет. Деву.
– И я все-таки уверен, это ошибка, – заключил Линч, допивая свою пинту.
Однажды после Рождества, холодным пасмурным утром Стивен читал в комнате патера Артифони «Орестею». Он механически задавал вопросы и выслушивал механически ответы. Им был составлен следующий вопросоответ для псевдоклассического катехизиса:
Вопрос: Какую великую истину мы узнаем из трагедии Эсхила «Жертва у гроба»?
Ответ: Из трагедии Эсхила «Жертва у гроба» мы узнаем, что в Древней Греции братья и сестры носили ботинки одинакового размера.
Он перевел усталый взгляд с истрепанной обложки итальянского томика на пустынный парк Стивенс Грин. Над ним, под ним и вокруг него в темных и пыльных комнатушках билось интеллектуальное сердце Ирландии – юноши подвизались в достиженьи учености. Над ним, под ним и вокруг него стояли на страже иезуиты, дабы направлять юношей на опасных путях познания. Властная длань иезуита твердо лежала на этом интеллектуальном сердце, и если порой она на него давила с излишней тяжестью, это был, право, небольшой крест! Юноши сознавали, что для этой строгости есть причины. Они понимали ее как свидетельство чуткой заботы и внимания и были уверены, что в их будущей жизни эта забота продлится и внимание сохранится: по поводу действий власти могли еще иногда (изредка) выражаться сомнения, но по поводу ее намерений – никогда. И кто ж тогда живей этих юношей готов откликнуться на шуточки добряка-профессора или на неотесанность мужлана-привратника, кто сильней озабочен тем, чтобы всемерно оберегать и лично превозносить честь Alma Mater?
Мертвящая атмосфера колледжа проникала в сердце Стивена. Со своей стороны, он был в трудном возрасте, обездоленный и нуждающийся, чувствительный ко всему, что было недостойного в подобных нравах и принадлежащий к тем, кто, по меньшей мере, в мечтах знавал благородство. Как средство от столь злополучного недуга честнейший иезуит [за несколько дней до этого] порекомендовал службу клерком у Гиннесса: и без сомнения, кандидат в клерки на пивоварне не питал бы к замечательному сообществу всего лишь презрение и жалость, не будь того обстоятельства, что он желал, на языке учености, труднодостижимого блага. Невозможным было, чтобы он нашел достаточное благо себе в обществах для поощрения умственных занятий мирян или какое-либо утешение, помимо телесного, в теплом благочестивом братстве, среди множества шальных и нелепых невинностей! Невозможным было, чтобы натура, вечно и трепетно устремленная к экстазу, решилась смириться, чтобы душа предписала той своей части, над которой подобно мантии уже ниспадал образ красоты, рабскую покорность.
