Плечи его застыли от холода. Осторожно он лег под одеяло и вытянулся рядом с женой. Все становятся тенями, один за другим. И лучше перешагнуть в мир иной смело, на гребне какой-нибудь страсти, чем уныло сохнуть и иссякать годами. Он подумал о том, как она, лежащая рядом с ним, столько лет хранила в тайниках сердца этот образ: глаза своего любимого, когда он сказал ей, что больше не хочет жить.

Обильные слезы выступили в глазах у Габриэла. У него никогда не было такого чувства ни к одной женщине, но он точно знал, что это чувство – любовь. Слезы еще обильней наполнили его глаза, и ему представилось в полутьме, что он видит фигурку юноши, стоящего под деревом, с которого текут струи дождя. Невдалеке были другие фигуры. Душа его приблизилась к тем краям, где обитают обширные сонмы мертвых. Он сознавал их причудливое мерцающее существование, однако был бессилен его постичь. Его собственная личность растворялась в сумеречном неосязаемом мире, и весь тот весомый мир, который эти усопшие некогда воздвигали, в котором жили, беззвучно сжимался и растворялся.

Легкий шелест снаружи заставил его обернуться к окну. Снова пошел снег. Он сонно глядел на темные и серебристые хлопья, наискосок пересекающие полосу света. Подходит время и для него собираться в путешествие на закат. Да, газеты не ошибались: по всей Ирландии шел снег. Он падал во всех частях сумрачной центральной равнины, на безлесных холмах, мягко упадал на болота Аллена и дальше к западу упадал мягко в темные и буйные воды Шеннона. Он падал и во всех частях одинокого кладбища на холме, где лежал Майкл Фьюри. Он скапливался на покривившихся крестах и надгробиях, на ограде нешироких входных ворот, на голых колючках терна. Душа Габриэла медленно истаивала. Он слушал, как тихо падает снег по всей вселенной, и падает тихо, как нисхождение их последнего конца, на всех живущих и мертвых.

В настоящем издании представлена ранняя проза Джеймса Джойса (1882–1941), классика ирландской и мировой литературы, автора романа «Улисс» (1922), не раз признававшегося лучшим произведением искусства романа за все времена. Ранней прозой принято считать художественные тексты Джойса, написанные до «Улисса». Главные из них – два романа, включенные в данное собрание: «Герой Стивен» и «Портрет художника в юности». Первый роман писался в 1904–1906 гг., не был закончен и не публиковался автором; второй же писался с 1907 по 1916 г. и был издан в 1916 году. Сам Джойс, однако, указывал время его написания как 1904–1914 гг., тем самым утверждая неявно, что первый роман вобран во второй, вошел в него. В известном смысле автор прав, но в то же время два текста разительно отличаются меж собой. Они оба ведут рассказ об одном и том же герое, которым выступает Стивен Дедал, автобиографический персонаж, проходящий через все творчество Джойса; но при этом более поздний роман пишется уже совершенно иным письмом и стилем, с иными средствами и иными заданиями. Помещенные рядом, два ранних романа дают очень наглядно увидеть, как работала и развивалась мысль Джойса, как росло его мастерство, менялось его понимание литературного дела, искусства прозы.

На этой основе, сопоставляя ее с великим романом, что родился на следующем этапе, мы можем достичь цельной оценки «раннего Джойса». Да, на фоне вершины «Улисса» здесь еще «ничего особенного», мы – не на горах, а в предгорьях. Но эти предгорья многое предвещают. Не может не поражать огромная поглощенность художника своим делом, писательством, постоянная интенсивная сосредоточенность, концентрация на нем. Сквозь все бурные перипетии жизни художника-в-юности идет неостановимый, углубленный творческий процесс, и к концу раннего периода в нем уже намечается, проступает определенная модель творчества.

В начале главную роль играет «иезуитский ум» Джойса. Он очень рационально, систематично препарирует выбранную область реальности, размечает и расчерчивает ее, изготовляет схемы и списки, проводит инвентаризацию и каталогизацию жизни. Затем намеченное начинает педантично исполняться. И лишь постепенно художник выходит на простор, в свободный полет, где он – один на один со Словом, оставив схемы и задания позади. Джойс – из тех, которые долго запрягают. Но зато здесь начинается непредсказуемое. Сгущенная энергия творчества показывает его огромный потенциал; и уже ранний период демонстрирует, что в своем творческом процессе художник способен к открытию, качественному скачку. Яркий пример такого скачка – рождение «Портрета художника в юности», принципиально нового проекта после отвергнутого «Героя Стивена». Очень ощутимо, что импульс творческого поиска далеко не исчерпан и не иссяк, и мы можем еще ожидать также и нового скачка. Однако заведомо невозможно было предвидеть и предсказать «Улисса».

Как многое, что связано с Джеймсом Джойсом, его «Эпифании» имеют заметно мифологизированную репутацию. Они очень редко печатаются, очень мало читаются, но у них красивое непонятное название, за которым легко рисуется нечто таинственное, возможно, даже мистическое. То, что о них общеизвестно, дает о них туманное представление: это как будто некий особый жанр прозы, изобретенный юным Джойсом специально для передачи каких-то духовных событий весьма неясного свойства, случающихся при встрече художника с действительностью. Литература о Джойсе большею частью тоже оставляет эпифании в загадочном ореоле: обычно она следует за их характеристиками у самого автора, скупыми, странно звучащими и способными лишь укрепить такой ореол.

На мой взгляд, однако, предмет проще; или, точней сказать, у него совершенно простая суть, на которую лишь накладываются некоторые усложняющие моменты. Суть в том, что все эпифании – это небольшие образчики довольно простого письма, и появление их на свет имеет столь же простую первопричину: то обстоятельство, что всякий писатель сперва должен учиться писать, должен расписывать себя. С этой работой каждый справляется по-своему: делают заготовки, наброски, зарисовки, придумывают разные упражнения, запасают слова, фразы, образы… Как правило, подобные подготовительные труды остаются в записных книжках начинающего художника – им не придают самостоятельной ценности. Но с Джойсом, однако, это не так. Его никогда нельзя было обвинить в недооценке своего таланта и достижений – и то, что иной художник-в-юности считал бы простою пробой пера, у него подается как «эпифании на зеленых овальных листах, глубочайше глубокие, копии разослать в случае кончины [автора] во все великие библиотеки, включая Александрийскую». Впрочем, этот иронический отзыв – его же собственный, через дюжину лет, в «Улиссе»: художник всегда сохранял и способность трезвой самоиронии.

Итак, эпифании – наброски или мини-этюды в прозе, которые Джойс создавал в свой начальный период, приблизительно в 1900–1903 гг., до того как перешел к сочинению «настоящей», сюжетной прозы. Главные же особенности, определившие их судьбу, заключаются не столько в них самих, сколько в том значении и том толковании, какие им придавал автор. Это толкование эпифаний – первое практическое следствие ключевого внутреннего события юности Джойса, которое можно кратко охарактеризовать как смену приоритетов, верховных ценностей, когда он отверг религию и на высшее место в своем мире возвел искусство (подробнее об этом событии см. в: С. С. Хоружий. «Улисс» в русском зеркале. СПб., 2015; ниже эта книга будет упоминаться как «Зеркало»). При этом перевороте «иезуитский ум» Джойса стал тут же использовать религиозный дискурс как основу для эстетического дискурса. Богословские понятия и идеи начали у него наполняться эстетическим содержанием, и «эпифания» – один из важных примеров этой модуляции. Джойс не оригинален в ней: подобная модуляция типична для европейского символизма и декаданса, начиная, по крайней мере, с Бодлера. В частности, в романе «Огонь» Г. Д’Аннунцио первая часть именуется «Эпифания огня», и высказывалась гипотеза, что термин пришел к Джойсу именно от Д’Аннунцио (известно, что он читал «Огонь» в 1900 г.).