Иногда в трансе он добирался до поверхности, а там его ждал Касадор. А иногда он так и не достигал поверхности, обреченный копать, копать и копать миля за милей, пока руки не отказывали и он не превращался в одни лишь зубы, вгрызающиеся в землю подобно клыкастому червю, вечно… А порой он оказывался в суде магистрата без штанов. Какое бы божество ни заведовало снами, чувство юмора у него было весьма специфическим.

Он сел. Его комнаты были маленькими и задрапированными бордовым бархатом. Кто-то, кто хорошо знал Астариона — а таких больше не осталось, если они вообще когда-либо существовали, — мог бы заметить, что комната была одновременно роскошной и на удивление спартанской. Шкаф для одежды, таз для умывания, кровать с льняными простынями, затертыми до мягкости, и полдюжины подушек. Никаких по-настоящему личных вещей, никаких безделушек, никаких картин на стенах, даже ни единой книги.

При жизни дом Астариона был заставлен произведениями искусства, двери обрамляли витиеватые статуи или вазы, покрытые глазурью всех цветов заката. Но он усвоил — как усвоили и все отродья, — что любую вещь, которой ты дорожишь, могут отнять. Однажды он наблюдал, как Аурелия с каменным лицом смотрит в огонь, пока Касадор вырывает страницы из ее альбомов и бросает их в пламя.

На самом деле именно Аурелия, старейшая из отродий, научила его секрету, как сохранить что-то в безопасности. Нельзя сказать, что она была к нему добра — доброта вообще не была в ее природе, — но наличие второго отродья во дворце означало, что садизм Касадора теперь делился на две цели. В первые несколько десятидневок, когда Астарион все еще спотыкался, плакал и был наполовину безумен от голода, который никогда не утихал, она иногда останавливалась рядом с ним и бросала несколько слов. Никогда не много, но всегда по делу.

Начинай кричать пораньше.

Это то, чего он хочет, и так он быстрее закончит.

Никогда не пытайся бежать. Ему быстро становится скучно.

Сделай себя скучным.

Именно последнее и привлекло его внимание. Он поднял взгляд, осознавая, что его лицо мокрое от слез, и встретился с красными, красными глазами тифлинга.

— Дорогая, — сказал он, — я никогда не бываю скучным.

Уголок ее губ дрогнул в усмешке.

— Тебе лучше научиться.

После этого между ними стало проще. Она учила его тому, чем Касадор не утруждал себя — как прятать клыки и куда кусать крысу, чтобы выпить максимум крови и при этом не перепачкаться. Как двигаться в освещенных местах, чтобы не было заметно отсутствие тени. И, в конце концов, как выбрать жертву и выследить ее на улицах города.

Тогда Касадор пребывал в одном из своих «семейных» настроений и назвал Аурелию «идеальной старшей сестрой». Они подыграли ему, потому что это было намного проще, чем альтернатива.

Однажды, очнувшись, он обнаружил Аурелию под своей дверью.

— Идем, — сказала она. — Я хочу показать тебе один секрет.

— Но Касадор…

— Спит.

Так он узнал, что старый вампир проводил в трансе по восемь-десять часов в день. Для эльфа или тифлинга это означало, что днем у тебя было время, когда твой разум принадлежал почти целиком тебе. Если тебе разрешали охотиться, ты даже мог покинуть дворец — при условии, что будешь держаться Подземного города, куда редко проникал солнечный свет. В те ранние дни, однако, ожидалось, что ты будешь охотиться не чаще одного-двух раз в месяц.

Но Дворец Зарра был огромен, и даже Касадор не знал в нем каждого камня. Аурелия отвела его в винные погреба и показала запыленный камень, наполовину скрытый за древней бочкой. Он открывал проход в полу, настолько низкий, что ей приходилось наклонять голову набок, чтобы не скрести рогами по потолку. В дюжине футов по коридору находилась замурованная стена, а возле нее лежала стопка страниц.

Он поднял одну — с неровными краями там, где ее вырвали из альбома, — и увидел незнакомую женщину-тифлинга, смотревшую на него с рисунка. Когда он вернул листок, Аурелия аккуратно собрала остальные и забрала с собой. Астарион и без слов понял: она не доверяет ему настолько, чтобы быть уверенной, что он не выдаст этот тайник Касадору.

Вероятно, это было мудро.

— Здесь полно потайных мест, — сказала она ему. — Они поднимали и опускали потолки каждый раз, когда менялась мода. Но никогда не ходи туда, когда Касадор бодрствует. Внутри дворца он может найти тебя одной лишь мыслью.

И она оставила его там, в пыльном коридоре под подвалом, и, возможно, он снова немного поплакал из благодарности, но он никогда, ни за что в жизни в этом не признался бы.

***

Тайник Астариона находился в неиспользуемой спальне, превратившейся в склад для ненужной мебели. В один из углов, наполовину под покосившуюся кровать, был задвинут сундук. На нем висел замок, который мог бы вскрыть даже паладин — правда, только если бы ему позарез понадобились простыни, пролежавшие в сложенном виде так долго, что они хрустели, когда их пытались развернуть.

Под простынями, однако, находилось двойное дно, а внутри — весьма хитроумный кодовый замок, настроенный на дату, не имевшую значения ни для кого, кроме Астариона и молодого человека, мертвого уже больше века. Он отпер его, вытер пыльные руки о простыни и потянулся в углубление, вырезанное прямо в полу.

Его пальцы коснулись шелка.

Он вытащил ткань. Это был шелковый шарф из самого изысканного материала, прохладный и гладкий, словно сотканный изо льда. В тайнике также лежал бархатный камзол, тяжелый от парчи, и плащ из паучьего шелка на атласной подкладке. Закрыв глаза, он позволил текстурам струиться сквозь пальцы, словно вода. Ночное зрение все равно не могло показать ему цвета, но это было неважно. Важным было то, что Касадор их никогда не видел.

Более века службы вампиру превратили секс в утомительную обязанность. Еда стала лишь бледной тенью самой себя — в те дни, когда он не давился разлагающимися крысами. Транс был отравлен кошмарами, а роскоши забыться с помощью наркотиков он, разумеется, был лишен. Кровь оставалась единственным, что приносило ему истинное наслаждение, и Касадор знал это слишком хорошо, отказывая в ней по собственной прихоти.

Но Касадор не знал об этом. Одно-единственное чувственное удовольствие все еще принадлежало Астариону: шелк по-прежнему оставался прохладным шепотом, а бархат — теплым скольжением по кончикам пальцев. Это единственное оставалось незапятнанным… до тех пор, пока старик не узнает.

Вот почему комнаты Астариона были такими спартанскими. Даже бархатные портьеры были точно такими же, как и во всем дворце. Он тщательно следил за тем, чтобы даже не притрагиваться к ним в присутствии Касадора.

Иногда, когда ему разрешали охотиться, а старик был занят мучением кого-то другого, он тайком выносил одежду в свертке и переодевался за пределами дворца. Это заставляло его — пусть и ненадолго — снова почувствовать себя собой. Он выбрал эти вещи сам, и Касадор никогда к ним не прикасался.

Он знал, с жестокой уверенностью знал, что если вампир когда-нибудь прознает об этом, его последнюю радость отнимут. Старик задушит его шелком или замурует в склепе, завернутым в бархат, на десятидневку, на месяц или на год — до тех пор, пока само прикосновение ткани не превратится в ужас, преследующий его в кошмарах.

Поэтому он был осторожен, чтобы никогда не выдать свой секрет, а поскольку Касадор искал роскоши лишь как атрибута богатства, а не из внутренней потребности, вампира это не заботило, и он даже ничего не замечал.

***

Одним из многих нововведений Леди Сильверимуна стало учреждение деревенских школ по всему региону. До этого обучение Астариона проходило кое-как под началом сварливого старого друида, который заявлялся примерно на десятидневку, обычно прибывая в облике быка, груженного корзинами с книгами, грифельными досками и мелом. Астарион научился читать, писать и выполнять простейшие вычисления, но без особого энтузиазма. Вполне возможно, он выучился счету лишь для того, чтобы иметь возможность сосчитать количество бородавок и родинок, которые, словно грибы, усеивали кожу старого друида.