Аасимар повернул голову, и один белый глаз сверкнул в сторону Астариона.

— Ты и правда не хочешь, чтобы я вернулся сюда с армией и убил твоего хозяина?

— Если бы я думал, что у тебя есть хоть малейший шанс на успех… — То я бы всё равно этого не хотел, потому что тогда я навсегда останусь отродьем. Он плотно сжал губы, и хотя заклинание дергало его за язык, оно не могло заставить его говорить.

— Я знал, что не смогу, но решил всё равно попытаться, — сказал ден Суриэль. — Зачем? Неужели у тебя всё-таки есть тяга к смерти?

Аасимар закрыл глаза.

— Я пережил всех в своей семье, — произнес он. — Я видел, как дети моей младшей сестры умирали от старости. Они все были людьми, а я — кукушонком в гнезде. Я уже несколько десятилетий не встречал ни одного члена моего ордена. Насколько мне известно, я — последний.

Возможно, на этом он бы и остановился, но правда на его языке толкала его вперед, а опыта во лжи у него было куда меньше, чем у Астариона. — Я не жажду смерти, но, боги, в некоторые дни я так безмерно устаю жить.

В каждой линии тела паладина сквозила такая глубокая усталость, что Астариону пришлось отвести взгляд. Если бы я мог увидеть собственное отражение, подумал он, возможно, оно выглядело бы примерно так же.

Вот почему их так тянуло друг к другу. Под слоем остроумия и похоти они разглядели какое-то пугающее родство истощения и отчаяния.

Ден Суриэль не мог помочь ему, но, возможно, Астарион мог бы хоть чем-то помочь ден Суриэлю.

— Я хочу, чтобы ты жил, — произнес Астарион с абсолютной искренностью, — и не забывал моего имени.

Ден Суриэль отстранился от стены. Ему была сотня лет, но на краткое мгновение его лицо показалось совсем юным.

— Астарион…

— Я подозреваю, что ты жалеешь о нашей встрече. Но я не жалею. — Астарион отвел взгляд. — Я всегда был очень эгоистичным.

Аасимар выпрямился во весь свой колоссальный рост и шагнул вперед. Астариону пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом с этими бледными, полными муки глазами.

Ден Суриэль поцеловал его.

Это был последний отчаянный поцелуй — поцелуй солдата, идущего в бой, или пленника, идущего на эшафот. Губы аасимара были жесткими, и Астарион почти физически ощущал на них вкус страдания. Оно смешивалось с триумфом, разгорающимся в его груди — сладким, как яд, и горьким, как правда.

Когда поцелуй прервался, ден Суриэль прижался губами ко лбу Астариона.

— Да помогут мне все боги, — прошептал он. — Я не могу этого сделать.

В какой-то момент Астарион положил ладони на грудь мужчины, поэтому он уловил точное мгновение, когда паладин сломался. По его телу прошла дрожь, за которой последовал беззвучный щелчок, похожий на перелом кости — неслышный, но мучительный. Ден Суриэль прерывисто всхлипнул и отстранился. Астарион отстраненно заметил, что аасимар больше не светится.

— Вот и всё, — произнес ден Суриэль. Он попытался выпрямиться, но даже так казался теперь меньше, металлический блеск его волос потускнел. Он долго вглядывался в лицо Астариона, а затем отвернулся.

— Это еще не конец всего, — сказал Астарион. — Ведь есть пути назад, верно? Ты можешь пойти к жрецу своего бога, раскаяться, понести покаяние, и тогда всё снова будет хорошо, так?

Ден Суриэль замер, положив руку на дверь, ведущую прочь из Дворца Зарра.

— Нет, — ответил он. — Это работает только в том случае, если ты сожалеешь о содеянном.

Он вышел во Врата Балдура, а Астарион выждал пару минут, уставившись в пустоту, а затем постучал в дверь, чтобы сообщить Дюфэ, что разобрался с паладином.

***

Баджия оставила его на утесе в полумиле от Врат Балдура, откуда открывался вид на реку. Он смотрел в глаза своей старой наставницы, учителя и друга — той, что научила его метать ножи и вскрывать замки, — и не знал, что чувствовать.

— Астарион…

— Спасибо за сопровождение, — сказал он. — Я это ценю. — Он узнал в своем голосе те интонации, с которыми обычно выступал перед магистратом: спокойные, размеренные и отстраненные.

Баджия заламывала руки. Он отвернулся, положив ладонь на поводья лошади, и она сказала:

— В этом-то всё и зло. Ты принимаешь этот облик, думая, что это игра, но потом встречаешь людей, втягиваешься в их жизни, учишься их любить — и начинаешь забывать… — Мне этого не понять.

Лошадь резко дернулась, и за спиной он услышал шум огромных крыльев.

Он подождал какое-то время, пока лошадь не успокоилась, а затем обернулся. Далеко над рекой он увидел темный V-образный силуэт, куда более крупный, чем любая птица, улетающий в сторону моря.

Он сунул руку в нагрудный карман туники и достал ключ-отмычку. Он покрутил его в руках, глядя на места, отполированные до блеска нервными пальцами ребенка.

Ключ исчез из виду задолго до того, как ударился о волны.

Он обратил свой взор на Врата Балдура. Город был гораздо больше Сильверимуна, и вдоль его стен громоздились трущобы. Даже отсюда он мог различить разницу между районами, контраст между грязными доками и сияющим камнем.

Большой город. Огромный, пульсирующий, грязный и живой. Город шелков, к которым можно прикоснуться, и законов, которые можно обойти.

Астарион Анкунин коснулся рекомендательного письма, всё еще лежавшего в кармане, сделал глубокий вдох и зашагал по дороге навстречу своей новой жизни во Вратах Балдура. И на этот раз, поклялся он себе, никто не посмеет ее у него отнять.

Пройдет еще дюжина лет, прежде чем ирония этой клятвы настигнет его, и более двух столетий — прежде чем он наконец сможет ее сдержать.

***

Время шло, ибо даже боги не в силах были его остановить. Дни проплывали по небу и сменялись ночами. Спустя десятидневку Астарион счел безопасным вернуться в «Крысиный лаз».

Оставленная им одежда дожидалась его — аккуратно сложенная, с кинжалами, лежащими поверх стопки. Вещи требовали стирки, но большинство из них еще можно было спасти. Третьим сверху лежал абсурдно-розовый шелковый халат.

Астарион взял его в руки. Шелк всё еще приятно скользил под пальцами. От него слабо пахло мылом и еще слабее — пряностями.

Той ночью он тайком пронес его во Дворец Зарра и спрятал в тайнике, где хранил бархат и куда более качественные шелка.

Жертвы Касадора приходили и уходили. Раньше он никогда не утруждал себя запоминанием большинства их лиц, но теперь они слились в одно сплошное месиво из открытых ртов и голодных глаз, словно он шел по галерее нарисованных криков, безмолвно и неподвижно висящих на стенах.

Месяц или два спустя Касадор вырезал поэму на спинах каждого из своих детей серебряным ножом, который жег, как кислота, и оставлял за собой замысловатые шрамы. Это была агония, и Астарион кричал, пока не сорвал голос, а потом слушал, как кричат остальные. Он мог бы злорадствовать над болью Далирии и Вайолет, но к концу пытки был настолько опустошен, что вообще не мог заставить себя хоть что-то чувствовать. Боль сама по себе была невыносимой, но осознание того, что эти строки легли на него, словно клеймо, что его красота теперь изуродована знаками принадлежности Касадору, было почему-то даже хуже, чем два круглых шрама на шее.

Первый же человек, отпустивший комментарий по поводу его спины, до Дворца Зарра так и не дошел. После этого Астарион на несколько десятидневок присоединился к Аурелии: они глушили мужчин дубинками по голове в темных переулках. Насилие немного помогало, даже если запах их крови дразнил славой, навсегда оставшейся вне досягаемости. Касадор никак не прокомментировал перемены, но Вайолет перебралась обратно в покои фаворита, а Астарион с огромным облегчением вернулся в свои собственные.

В одну из ночей, когда стеной лил дождь и никого не занесло бы в переулок ни под каким предлогом, Астарион и Аурелия играли в драконьи шахматы за отдельным столиком в «Крысином лазе». К его легкому раздражению, она без труда обыграла его дважды.

— Можно подумать, я должен быть лучше в этой игре, — пробормотал он. — В конце концов, я играю в нее почти двести лет.